Контрмарш для Трёх Миров

Жгучая боль и мерзкий хруст ломаемой кости могли бы испугать человека — он тогда пытается изо всех сил оттолкнуть от себя врага. Но Милан был солнечный волк — у него в крови другое! Противник наконец близко, в упор, и где у него шея, отыскать теперь нетрудно. Жертвуя плечом, ощущая, как рвутся сухожилия, Милан извернулся и, как в прошлой битве, сомкнул зубы на артерии вервольфа. И теперь не отпускать... всё... он уже не уйдёт... даже мёртвый, волк добьёт врага.

Сколько он пробыл без памяти, понять было трудно: всё то же тёмное небо над головой, тот же костёр, дышащий жаром даже в нескольких шагах, та же вонь нечистой крови повсюду.

Он не сразу понял, что лежит на чём-то мягком, тёплом — не на земле. Повёл глазами — перед ним, тихо сияя, сидела на брезентовой скатке молодая женщина в солдатских сапогах и в пушистом свитере поверх лёгкого платья. Это она летала и стреляла в вервольфа?.

Милан попытался приподняться, но силы подвели: опять закружилась голова. Женщина погладила его по голове — не как собаку, как-то уважительно:

— Лежи пока, у тебя ещё рука не зажила.

Говорила она по-сербски медленно, певуче, как косовары или бошняки.

— Я не чувствую... руку...

— Я рану пока что холодом залила, чтобы не болело. Скоро пройдёт. — Она протянула руку куда-то в бок, поднесла к его носу фляжку:

— Выпей вот, это чай на травах.

Чай — это было замечательно, и второпях Милан даже не вдумался, почему запахи такие незнакомые, очень уж пить хотелось.

— Это наши, небесные травы, — объяснила женщина, увидев, как он вытаращил глаза от неожиданности. — Меня зовут Авдо, я чиновник небесной канцелярии по делам СССР.

Милан закашлялся:

— А причём тут СССР?

— Долго рассказывать, сейчас мама твоя вернётся, и поедем к вам в лагерь.

— Она жива?!

— Жива, и все живы. Мой помощник их вовремя нашёл. Я уже здесь немного растолковала партизанам, почему на эти машины нападать было ни в коем случае нельзя. Здесь только ждут какой-нибудь провокации, чтобы Гражданский комиссариат запросил помощи у «союзной» Независимой Хорватии. Тогда сюда забросят хорватских фашистов...

— Усташей?

— Угу. Их уже тридцать тысяч навербовали, и будут ещё.