О чём молчат легенды

Персею остро захотелось прижать девушку к себе и защитить от всех несправедливостей мира. Но он боялся её спугнуть. Оборвать ту тонкую ниточку, протянувшуюся между ними. Поэтому чемпион молча накрыл своей широкой ладонью хрупкую кисть девушки и тихо сжал.

В очаге тихонько догорали поленья, а двое людей всё так же молча сидели рядом.

Один боялся убрать руку, а вторая — что он её всё-таки уберёт.

***

Еще один вечер в череде похожих друг на друга, как Диоскуры.

— Ты любил кого-нибудь?

Персей помолчал, ковыряя веточкой в песке.

— Раньше думал, что да. Сейчас я понимаю, что нет. Разве что себя. Красивого, сильного, победителя всех состязаний.

— Но у тебя же были женщины?

— Конечно. Но я любил не их самих, а их отношение ко мне. Их преклонение пред моей славой. Пред чемпионом и сыном бога.

Чемпион и сын бога отбросил ветку, развернулся к Андромеде и взял в ладони её лицо.

— Завтра я ухожу. Но я обязательно вернусь и заберу тебя с собой. Обещаю.

— Завтра? Уже? Так скоро? Но… а как же твоя нога? Ты же еще не поправился!

Девушка коснулась бедра Персея, провела тонкими пальцами по бугристому шраму.

— Останься ещё хотя бы на несколько дней, прошу.

— Я не могу. Я обещал богам избавить мир от страшного чудовища, пожирающего людей. Но потом я вернусь.

Персей хмыкнул и грустно улыбнулся.

— Вернусь овеянным славой, богатым и снова знаменитым. И мне простят смерть аргосского царя. Иначе я до конца дней останусь вечно гонимым никем. Так мне обещали.

— Чудовище? Разве они ещё остались в Ойкумене? Расскажи мне! — Андромеда поправила вечный платок и приготовилась слушать.

***

— ...Такое злобное чудовище, что живым из лап никого не выпустит. И обитает она где-то в этих краях. Может принять любой облик, но на голове всегда вместо волос будут ядовитые змеи. Так мне сказали Гермес и Паллада.

— Гермес и Паллада… —- тихим эхом отозвалась Андромеда. Персей взглянул на девушку, молчавшую, пока он говорил, и осёкся.

Девушка была мертвенно-бледной, как мраморное изваяние.

Просыпаясь от долгого сна, на её голове нехотя зашевелился клубок змей, поблёскивая чешуёй.

***

— ...И когда я выросла, я узнала истинную цену своей красоте. Обо мне пели песни, рапсоды звали меня прекраснейшей, говоря, что моя красота превосходит красоту Афродиты и самой Афины. Она злилась, но ничего поделать не могла, ведь я и в самом деле была красива.