Любимая Линор

— Ты так угрюм в сей прекрасный день, что сомнения по поводу радости от моего визита развеялись столь быстро, точно гонимые прибрежными муссонами, — сказал он, стряхивая белесый пепел в камин.Говаривал он так часто и в речах своих злобы не держал. Для меня стало своеобразным ритуалом отвечать на его ворчание еще большим пессимизмом, более напускным для пущей реакции товарища, нежели реальным состоянием моей души. Но в это утро все было иначе...— Побойся Господа, Артур! Не успели колокола собора святого Павла отзвонить молебню, а ты уже, как мне видится, успел приложиться к шотландскому скотчу моего покойного отца.

— Ну что же ты, дорогой друг, на меня напраслину возводишь? — стушевался было под моим холодным взглядом Артур, но тотчас же налил из графина новую порцию, решив, что сегодня с него покорного смирения предостаточно. — Я пью во имя его, каждым глотком наполняя грешную душу мою помыслами о вечном.— Так помыслы эти не в святых молитвах тебя посетили, а с алкогольными парами пришли, — тяжело выдохнул я, смирясь с провальной своей попыткой воззвать к совести сего одиозного джентльмена. Кавендиш лишь ухмыльнулся себе в усы, явно давая понять, что мои праведные речи потерпели полное фиаско. Я окинул взором раннего гостя, глазами выискивая подсказки, которые бы помогли познать суть столь неожиданного визита. Предположение о конной прогулке отпало сразу, так как наряд Артура, состоящий из белых брюк, в тон к ним хлопковой сорочки и серого саржевого жилета, никак не способствовал скачкам по вестминстерским вересковым полям. С ответом на сию загадку мой друг решил не томить. Он подошел к портрету моей покойной матушки, занимающему достойное место над каминной полкой, пристально вгляделся в ее лик глазами, цвета морской пучины во время надвигающегося шторма, и вынес вердикт:— Нет, не такие грубые черты лица были у леди де Вир. Нет-нет, друг мой: леди де Вир славилась своей грациозной статью, женственным подбородком и высокими скулами, — подытожил он, оставляя меня в легкой степени раздраженности его бестактным поведением. — Она говорила с тобой?— Да, и весьма часто, скажу я тебе. Маменьку мою замолчать не заставила даже смерть, — промолвил я и тотчас же отпрянул от портрета в благоговейном ужасе. Лицо родительницы приобрело хмурый вид: густые брови сдвинулись к переносице, образуя глубокую морщину на белом лбу, краешки губ слегка дрогнули, опустившись в немом укоре книзу.— Следует заметить, что слова твои пришлись досточтимой госпоже не по нраву.