Перепись 1769 года

- Граф, по-моему, он вполне владеет даром стихосложения!

- Недурственно, - процедил Лионель. - С таким талантом можно сочинять стишки, какие поют писари в трактире. Эй, виршеплёт, держи за работу, - монетка достоинством в пеннинг подпрыгнула из руки его сиятельства и чуть не попала в лицо Рено. - Что-то ты неловок. Подбери.

- Я думаю, мальчик заслуживает большего вознаграждения, - заметила Беатрикс.

- Пусть прочитает ещё - тогда и получит.

- Да-да, мальчик, читай! - с воодушевлением велела баронесса.

- Как тебя звать?

- Рено Мерлит, ваша милость, - поклонился Рено, не веря в своё счастье. Его выслушали! его не оскорбили! Он не обратил внимания на высокомерный жест и слова лейтенанта - он слышал и видел только Госпожу.

- Я... у меня есть кое-что в духе французских поэтов... - торопливо перебирал он непослушные листки, роняя часть на пол.

- Лионель, вы слышите? французских!

- Им трудно подражать, - сухо ответил Лионель.

- Элегия безумца, - выдохнул Рено, приняв позу декламатора и встряхнув волосами.

На миг в его облике проступили - как заметил потрясённый Дирк - черты пророка, одетого в заурядное платье, как в гордое рубище не зависящего ни от кого свободного человека, словно Рено сбросил с плеч чары, наложенные миром людей и превратившие его в согбенного мозгляка, иссохшего от бесконечной и бессмысленной работы. Заклятие спало, и Рено стал самим собой - высоким и сильным.

Где раб - правитель, вор - судья

Вершат закон и правосудье,

Где обжирается придворный

И голодая ходят люди,

В грязи где честность,

В славе - подлость,

И сила где вершит расправу -

На крик никто не отзовётся,

Лишь сумасшедший мыслит здраво.

Где пир бушует на костях,

Где ложь вливает всем отраву,

Где жизнь безумия полна -

Лишь сумасшедший мыслит здраво.

Вновь наступило молчание. Лионель испытал запоздалый душевный удар злобной, безысходной ненависти - он бредил, вперившись в вещие зеркала, а этот мелкий человечек, внезапно выросший в глазах всех, видит суть без какой-либо мази, без зеркал, насквозь, зрением предельно обострённых чувств.

Прежде, чем баронесса выразила своё одобрение, неожиданно заговорил мэтр Лерон. Голос его скрипел, как колодезный ворот, забывший о смазке.

- Какая же это элегия, господа? Это - сатира на власти!

- Вы правы, мэтр - такая власть достойна лишь сатиры, - согласилась баронесса. - Рено, дитя моё, ты доставил мне минуту истинного наслаждения.