Европейский гамбит

Разогрев на пламени свечи воск, извлеченный из необъятных карманов нашего мага, он запечатал письмо своим перстнем:

– Отдашь лично Батисту Камбеа, капитану «Толстой Кэтти». Понял? – Ганс согласно кивнул. – Завтра утром, как только встанешь с тюфяка!

Спустившись по лестнице, мы вышли из трактира на укутанную мраком улицу амстердамского пригорода. Прошли немного – топот шагов разносился над мостовой – и свернули в переулок.

Пригород спал, ни в одном из окон не горел свет, а улицы были пусты, как трактир в стороне от торгового тракта.

– Что было в записке? – поинтересовался я, недовольный тем, что мои спутники не соизволили спросить моего мнения или хотя бы познакомить меня с ее содержанием.

– «Можете покидать порт. Мы возвращаемся по суше», – по памяти повторил Альберт.

– В Кельн? – похоже, задание распространялось еще и в пространстве.

– Сначала в тот дом, что нам описал Ганс. Если мы там не застигнем этого мага, то найдем трактир, где переночуем. Утром добудем себе лошадей и в империю.

– Чародей – это обычно кладезь информации, – глубокомысленно заметил Себастьян. – А этот вдобавок может вывести нас к истинным причинам такого зловещего нападения на ганзейское подворье.

Мы ничего ему не ответили – это и так было понятно всем троим.

Дом в пригороде конечно же оказался пустым. Утром мы купили четырех лошадей у трактирщика и направились в Кельн.

IX

Красивый, как и в молодости – все отмечали это – государь всея Руси, Федор Борисович Годунов, изволил печалиться после приема свейского посла.

Опочивальня царя была пуста, разве что две старые суки, государевы приятельницы по детским играм, смиренно лежали в углу, ожидая когда Федор Борисович вспомнит о них и подзовет к себе.

Лицо государя, когда тот внезапно отрывался от трапезы, омрачалось тяжелыми думами. Кто бы мог подумать, что наследие батюшкино будет таким тяжелым для сына, требующим принятия решений, ответственности. Решений, каждое из которых может погубить и государство, и самого сына.

Два дня назад в столицу прибыло посольство от свейского короля Густава. Всего час, как покинул царскую опочивальню посол, а государь московский уже весь был мучим терзаниями.