Ты будешь смеяться, мой князь

Брови мужчины чуть сходились к переносице, как если бы он постоянно вглядывался в линию горизонта или если бы задавал невидимому собеседнику вопрос, но в ответ слышал одно тревожное молчание.

Збышек поднял руки к шее, нащупал край маски и потянул вверх. Кожа мягко сошла, обнажая другое лицо. Щеки его темнели пятнами, будто заражённая пшеница, глаза помутились, но даже за следами болезни угадывался суровый правитель Ялин.

Князь Вацлав вновь нащупал край маски и сорвал ее. В зеркале предстал женственно-красивый переселенец.

Красный Симон прищурился и тоже рванул маску. На миг показался Антось, смуглый и кудрявый, как житель Запалицы, затем Штефан… Схоластика… Отец Збышека… Грушицкий копный судья… Ульрих… нечеловеческой красоты дева с белыми волосами — все люди, которых помнил Збышек и которых уже забыл — лица, лица, лица…

Что-то внутри их дергалось, переворачивалось, опрокидывалось, уходило за пелену, и сквозь пелену эту проступал потолок кесарийского чертога.

Збышек моргнул, гоня поволоку, и на фоне грубоотесаных сводов возникла морда: без глаз и без рта, с венцом из лучей.

— Похоже, — раздалось из недр морды, — одержим тут не я один.

— Зато один страшнее черта, — выдавил Збышек. Затылок раскалывался от боли, тело ныло и ослабло, словно после недельной горячки.

— Поговорим о догматах красоты?

Голова чуть изменила положение, будто хозяина ее что-то развеселило.

— Иди к черту. — Збышек попытался сесть, но его замутило.

В поле зрения появилась узкая ладонь с ветками-пальцами. Он поморщился, но схватился за нее, и его рывком подняло на ноги.

Ольгерд.

Это чучело зовут Ольгерд.

Збышек на миг зажмурился, когда чертог вновь зашатался, и посчитал до дюжины.

Когда он вновь открыл глаза, Ольгерд вертел в своих паучьих руках алабастр. Зловещая фигура, получеловек-полу… полудух? Полудерево? Что бы не держало его на кресте, рассеялось, но тело, изуродованное древним колдовством, так и не воскресло.

— Ты, рыцарь, не одержим, — произнес сухой женский голос, и Збышек с трудом вспомнил о Схоластике, которая все еще стояла на коленях у опустевшего креста. — Душа твоя чиста, а проклято тело… тело лишь сосуд. В тебе же, пришлый, — отшельница повернулась к Збышеку, — живет великий бес.

Збышек только и смог, что улыбнуться.

— Мне подурнело, пани.