Ты будешь смеяться, мой князь

Збышек кивнул и, подойдя к окну, крикнул:

— Приходите, как городские часы пробьют четыре!

Снаружи заворчало-закудахтало, но люди потянулись к деревне.

«Вот и славно», — подумал Збышек и принялся за дело.

За следующие полчаса противень заполнился на треть. За час — наполовину.

— Хватит, вельможная панна, — сказал Збышек. — Больше и ртов не найдем. Сохнуть только будет.

Он собрал в квашню остатки теста и критически оглядел хлебцы.

— Это ещё что такое?

Гостья долепила последний колобок и лучиной чертила на нем ромашки.

— Так и вы, пан, на своих рисуете. Чем я хуже?

— Вот говорил же мой батюшка: не может куда черт влезть, так ставит туда женщину. Не рисую я, а клеймо пекарское леплю!

Збышек поднял руку и показал тусклое чугунное кольцо. В углублениях гравировки (Латинская «Z», да буханка на тарелке) поблескивали кусочки теста.

— Так это ваше клеймо, пан. А это — мое.

Гостья подняла колобок и показала корявые цветки на его спинке.

* * *

К удивлению Збышека, когда он продавал хлеб на следующий день, его специально попросили «те, что с розами».

— Во-первых, не розы, а ромашки, — угрюмо отвечал Збышек. — Во-вторых, на вкус они все одинаковые. Тесто-то одно.

— Да я понимаю, — кивнул ловец крыс. — Да жонке моей по сердцу пришлись вчерашние ваши. Уж не обидьте, а пан Збышек?

Збышек не обидел, но всю седьмицу с досадой наблюдал, как деревенские сметают вылепленные шляхтянкой хлебцы.

К счастью, завистливым человеком Збышек не был, и на Поминальную субботу, когда выбелил округу первый снег, он сказал гостье:

— Коли людям по сердцу, то и мне. Рисуйте уж на всех хлебах, вельможная панна, и дальше.

Ледяные глаза хитро прищурились.

— Вы пан, никак, больше меня не гоните?

Збышек уже не раз ходил в город, который укрывали сугробами ярые метели: навострял уши, спрашивал о шляхтянке да заливал в себя пиво во здравие князя Вацлава.

— Ирод я, что ли? Живите, вельможная панна, до весны, пока живётся. А там уж…

Так и повелось. Збышек тесто месил, топил печь, а гостья лепила да разрисовывала хлебцы. То полевые цветы, то шипы и розы, и дома, и деревья, и вовсе непонятные загогулины.

— Что в голову захаживает, то и царапаю, — объясняла шляхтянка.