Ты будешь смеяться, мой князь

Воздух холодил пуще прежнего, и пальцы немели, но Збышеку представлялось, что он все глубже, все дальше уходит в прошлое — ко временам, когда небеса еще были юны и юное солнце золотило молодой мир. Когда краски на стенах еще не поблекли, не потрескались, а по коридорам подземного города уже несли саркофаги последних правителей.

Пол оброс льдом и накренился так круто, что Збышек едва не падал. Его тело сковало холодом и таинственной полудремой и, как щупальцами, утягивало вниз, в безмолвную тьму.

Гулким эхом разносились шаги, журчала и капала вода. Сквозь эти привычные звуки проступало что-то грозное, гордое, древнее; наливалось тяжестью, холодом, тьмой, сгущалось, надвигалось и подавляло.

И тут Збышек уперся в тупик.

Потолок загибался вниз и круто уводил коридор к сердцу земли, но — пути не было.

Была твердь.

Збышек сел на колени и положил у замерзших ног факел. Пламя задергалось, затрещало, что-то зашипело.

Лед.

Может, кесарийские строители и возвели город под болотами, но — вода камень точит — со временем нижние уровни затопило, а нынче зимой и вовсе сковало цепями мороза.

Збышек поводил факелом туда-сюда, но толща не давалась, не показывала ни зги.

Он подышал на онемелые пальцы и, как завороженный, направился обратно, к пролому.

Когда Збышек выбрался наружу, впервые за зиму ветер подул с юго-востока, и студеный воздух прорезали лучи солнца. Збышек, усталый, изможденный, улыбнулся рассвету и посмотрел на костел, который утесом вырастал из ночных теней: огромная, неподъемная туша, возведенная прямо над кесарийскими ходами.

Сколько еще сдюжит земля?

Збышек подкрепился овечьим сыром да горячим вином и направился в ратушу. Запинаясь, он посоветовал замуровать ходы камнями, залить их раствором, заколотить досками. Члены ложи внимательно его выслушали, покивали головами и к вечеру неожиданно согласились, но — лишь на ту часть подземелья, что лежала под седалищем костела.

Порадовался задумке и Красный Симон, к которому Збышек пришел за деньгами на покупку известняка.

— Не зря выходит, — улыбнулся мастер и широким, как лопата, ключом отпер черный сундук, — ты свой кусок ел.

В глазах у Збышека зарябило от блеска. Вперемешку лежали гроши и ялинские дукаты, слясвикские пфенинги, орденские щитки и совсем уж незнакомые монеты — с головами птиц, с узорами из чужеземных цветов и камней.