Ты будешь смеяться, мой князь

Ну, переделываете вы пресбитерий и лицуете его белым, черно-зеленым и красным камнем из Запалицы — Збыщек-то здесь причём?

Заказать золотистый известняк из Нововолотовка? Разобрать на серо-голубоватый мрамор кесарийские руины Грушиц? Да какая, к лешему, разница?!

Никогда Збышек не чувствовал себя таким пнем.

Никогда так не хотелось надеть на голову котел и хлопнуть по нему поварешкой.

— Люди обычно и так знают, что делать, — раздался рядом голос.

Збышек вынырнул из омута задумчивости и обернулся.

— Ты это к чему? — нахмурился Збышек.

— Пойми, что они лучше всего умеют, и дай им это делать, — Антось надул щеки и выпустил колечко в сторону малинового заката. — У Ульриха, скажем, руки из седалища, но зато он может весь день груз волочь, как твоя лошадь. Симон начертит и измерит хоть врата Рая, но чертить любит больше, чем делать. Штефан хорош на верхотуре, но жилы у него короткие, на долгую работу не дюжит.

— Ты лучше скажи, зачем все это Красному Симону?

Антось повертел в руках трубку.

— Ты вот девицу не возьмешь замуж, если у нее за окном коровяк растет?

— Ну, смотря девица какая…

— Да какая бы ни была. Если коровяк у нее — добра не жди. Ни детей не уродит, ни ужином не накормит. Так и у западников: крэс всему, если закон Трех Королей нарушат.

— Крэс?

— Как это по-озерному… гамон?

Збышек поморщился и надолго задумался.

— Ты-то что умеешь, пан советчик?

Антось качнул головой — словно прилаживал к себе некое мерило.

— Ну, как-либо метки поставить. Рвы окопать под фундамент и каковой глубины. Как вооружить их: глыбами, известняком, туфом. Как раствором залить.

— Уже башни начали, какой, к черту, фундамент?

Антось снова пустил колечко, и оно быстро растаяло в наступающей темноте.

— Не сказал бы. Бачишь, куда камень мой дорогу пробил?

— Да вот что-то спросить не догадался.

— А ты попробуй, — Антось повернулся, и в его глазах блеснула зима, — много нового узнаешь.

* * *

Збышек спустил в пролом лестницу и по ней боязливо сошел вниз. Пламя факела из смолистого можжевельника осветило сводчатый коридор, на полу которого и лежал окаянный камень, который зашиб Антося. Студеный воздух обжигал ноздри; пахло сыростью, сединой и тлением.

По стенам разбегалась кесарийская роспись: синева и серебро, терракот и позолота.