Ты будешь смеяться, мой князь

Послышались возмущенные голоса, но Збышек не понял ни слова — говорили каменотесы быстро, на западном наречии.

— Пусть решает Антос’, - тихо сказал Красный Симон, с трудом выговаривая волотовское имя. — Он его звал, ему и дело в руки.

Антось, который прежде не обмолвился со Збышеком и словом, холодно посмотрел на своего спасителя, поднял надкусанный пирог и переломил. Огрызок оставил себе, а нетронутую часть протянул Збышеку.

Тот растерянно принял угощение и повертел в руках.

— Кусай, озерчанин, — кивнул Антось.

Збышек огляделся — все каменотесы и жены их, и дети смотрели на него. Он мигом вспотел и неуклюже клюнул пирог. Язык погрузился в сладкий, рассыпчатый мякиш, челюсти сомкнулись раз, другой… а на третий клацнуло во рту что-то твердое.

Збышек поморщился и, повозившись, вытащил на свет орех. Выглядел лесной гость обычно: круглый, как солнце, одетый в скорлупу — только зубы и ломать.

В доме тем временем растекалась жутковатая тишина.

— Вы уж извините, паньство, до моей прямоты, — сказал Збышек, — но по лбу бы огреть ту хозяйку, которая роскошества такие в тесто кладет.

Каменотесы вновь заговорили, зашумели. Женщины зашептались. Збышек ничего не понимал, только водил взглядом из стороны в сторону да сжимал в потных пальцах треклятый пирог.

— О чем шабаш-то? — спросил он, наклонившись к Антосю.

Тот покачал головой и сказал что-то громко, всем, на западном наречии.

Переселенцы затихли и посмотрели на Красного Симона, как бы ожидая решения. Мастер долго молчал, затем подошел к очагу и взглянул на гравюру Трех Королей.

— Обычай есть обычай, — мягко сказал Красный Симон и улыбнулся в бороду.

У Збышека сжалось нутро.

— Какой обычай? — спросил он и повторил, когда ему не ответили: — На что?!

Антось сухо хохотнул.

— Так Короли Запада выбирали главного среди себя.

Збышек нахмурился, ничего не понимая, а Красный Симон вышел в соседнюю комнату и чем-то загремел.

— Твой же кусок был, — сказал Збышек Антосю. Тот покачал головой, и снова ледяное, колючее крошево замелькало в глазах волотовчанина.

— Кусок-то мой, а руки орех вынули — твои.