Ты будешь смеяться, мой князь

«Праздник» наступил со Святого Анджея, когда Збышек, работавший все лето на мызе, кинул башмак за спину. Мысок недвусмысленно указал на дорогу, и с тех пор Збышек только и делал, что ездил по городам Старой Волотвы да в усмерть отъедался, как медведь на зиму.

Слава Господу, было на что.

Едва зубы и язык Збышека погрузились в рассыпчатое, медово-перченое тесто “бухена”, дыхание перехватило. Он едва не заплакал от счастья, пожевал мякоть и глянул в половник из-под малинового крупника. Целебный настой болтался на донышке.

— На вишне, на клюкве, на лимонах, — донеслось на смеси волотовского и западного наречий.

— Всенепременно, пани, — ответил Збышек, куснул ещё перника и двинулся на голос.

Под ногами поскрипывал снег. На прилавках золотыми реками дымилась медовуха, и пахли свежей сдобой прецли с маком, так похожие на руки, сложенные для молитвы. Гости ярмарки ходили кругами и наполняли животы, горожане несли домой веточки сирени и вишни, чтобы те зацвели к Рождеству и на год прогнали злых духов.

Последний глоток крупника слегка вскружил голову Збышеку, но отчаянно хотелось еще, и хотелось, чтобы этот «бухен», этот зимний вечер и легкость в членах не кончались. Потому что, если не они…

Збышек мотнул головой, но в голову уже аспидами поползли черные мысли: снова дорога, снова холод, снова сезонные работы и тревога под сердцем, не уходящая, неизлечимая, невыносимая — тревога, что в Ялинах Збышек оставил часть себя. Какую часть — он бы и сам не сказал, но и вернуться за ней не мог.

Збышек заел тяжёлые мысли последним куском перника и ввалился в корчму.

— Крупнику будет, пани? — обратился он к беловласой хозяйке-переселенке.

Та ответила на западном наречии что-то непонятное, вроде «горящей головы», и показала трижды по три пальца. Входило дороговато, но Збышек сочно рыгнул и грохнул на столешницу гроши.

Спустя четверть часа хозяйка принесла супницу с горячим вином.

На супницу переселенка грохнула очажные щипцы с белым камнем, полила его душистой водкой и подожгла. Камень, к удивлению Збышека, занялся фиолетово-синими пламенем, оплавился и густым киселём потек в вино.

— Ну вы, пани, выдумали, — Збышек хотел, было, пригубить, но хозяйка покачала головой.