Дело огня

– В сказках для этого используют волшебную колесницу, – сказал инженер.

– Или идут пешком.

– Или демон несет человека на плечах.

Оба одновременно скосили глаза на Хараду.

– Как вы думаете, он больше не будет пить кровь? – спросил инспектор.

– Думаю, нет. Хотя соблазн останется. Мне кажется, это сродни опию – бросить трудно и больно, но можно.

– Мы не сможем отвечать за него всю жизнь.

Инженер кивнул. Он понимал, что это значит.

– Если бы он не хотел вернуться в люди, я бы не смог ему помочь.

Так что я в него верю.

Состав полз медленно – примерно со скоростью лошади, идущей мелкой рысью. Возвращался в дневной, прозрачный мир, где люди живут и умирают как им положено. Словно из царства мертвых в мир живых. Сайто вдруг вспомнил разговор за картами.

– Асахина-сэнсэй, а зачем вам понадобилась Идзанами? Вздорная баба, на мой взгляд.

– Мне было ее жаль. Смерть обезобразила ее – и муж покинул. Я же говорил – мужчинам в этом мире не хватает отваги.

Даже богам.

– Богам положено божестественное. Может быть, он просто не мог оставаться с ней в силу... магических обстоятельств. Или своей природы. Имеет смысл радоваться, что мы не боги.

– Мы боги, – Асахина посмотрел из-под ресниц, и Сайто сразу стало ясно, что он имеет в виду вовсе не ками – хранителей земли, которыми японцы становятся после смерти.

– Вы? Возможно. Я, как выяснилось, тяну разве что на большую собаку, – кажется, инспектора радовала эта мысль.

– Вы не видели себя в тот момент, когда объявили Уэмуре, что он арестован.

– И хорошо. Видел бы – живот бы со смеху надорвал.

– В тот момент... – инженер повозился на травяной подстилке, – я тоже вспомнил об Идзанами. Ребенком я жалел ее очень сильно. Я многих жалел. Иногда плакал от жалости ко всему миру. Мама в шутку называла меня маленьким бодхисаттвой, а отца это... раздражало. Потом я понял: он боялся. Ни один из моих братьев не дожил до года, и если я уйду в монахи – придется брать наследника со стороны.

Он сделал все, чтобы выбить из меня эту блажь, чтобы сделать меня воином, – и добился успеха. В шестнадцать лет я удрал, чтобы однажды не убить его. Жалость не исчезла – он просто загнал ее в меня глубоко, как гвоздь в стену. И как гвоздь выходит с другой стороны острием и бездумно ранит всех – так и жалость превратилась в ту свирепость, из-за которой Тэнкэном до сих пор восхищаются дураки.