Дело огня

А у Сайто настроения не было выяснять, насколько близка точка вспышки. Кругом свиристел пар, ревел скованный огонь и стонало железо – он отступил в сторону, чтобы толпа не снесла, окинул взглядом опустевший цех – и заковылял вместе с последними, стараясь держать голову ниже и прятать меч, чтобы издали сойти за одного из рабочих. Если заметят, пожалуй, отбиться можно, но хорошо бы дойти до бараков тихо.

Нога болела с каждым шагом все сильнее – растревожил вместо того, чтобы дать покой, эх, Кондо всегда ругал за такие дела, особенно его, к боли относившегося легкомысленнее других.

– Стой! Стой! Куда?! Поворачивай! – охранники у бараков, видя, что пахнет бунтом, похватали уже не палки, а пистолеты. Один успел выстрелить – и тут же исчез в месиве тел, сладострастно топчущих и рвущих. Второго Сайто срубил и подхватил пистолет раньше, чем несчастный упал. Двое других предпочли бежать.

Теперь оставалось самое сложное – направить толпу куда надо. Потому что есть еще солдаты, которые, скорее всего, не поняли, что произошло.

С помещением конторы было что-то не так. Казалось бы, ничего не изменилось – разве что освещение. Глухие жалюзи, заморские лампы с гнутыми стеклами... а вот в самом воздухе что-то искривилось, как тогда на ужине, только много, много сильнее. И можно было угадать, где проходят складки, – по тому, как стояли и двигались люди.

– Господин Асахина. Очень рад вас видеть, – маленький чиновник с необычайно белым, нежнее лепестка кувшинки, лицом, был центром, средоточием расходящегося по комнате холода.

"Как алмаз, который крепче камня, сделал Я чело твое; не бойся их и не страшись перед лицем их, ибо они мятежный дом", – вспомнил Асахина. И ответил спокойно:

– Доброй ночи, господин... дайнагон.

Вот бы кому пошел наряд времен Камакура... и времен Нара, и времен Эдо. Но много лучше ему бы пошла земля. Со всех сторон.

"Нет", – сказала земля и накрыла его самого, выворачиваясь наизнанку, вытесняя его куда-то туда, где шуршало и скреблось, заменяя его собой.

Он задыхался, он боролся с накрывающим валом. Каким-то образом колдун почуял один из самых темных его ужасов – быть погребенным заживо. Опоры под ногами не было, а грудь сдавливало все сильнее. Он знал, чего хочет Уэмура, – просьбы о пощаде, хотя бы мысленной, хотя бы знака. Вернуться домой, на свет, к О-Аки и малышам – разве для этого не стоит поступиться гордостью?

Гордостью? Да, конечно...