Проклятие Прометея. Книга четвёртая. Александр. Человек

Но вот так – назвать богом, как сделал стремящийся избежать гнева победителя льстец Набарзан…

- Я сделаю из тебя бога, царь, - взяв себя в руки, обещает историк. – Но не сразу…

- А не поздно, Каллисфен?

Кого ты видишь перед собой, философ? Царя и полководца, историю которого ты творишь, уподобляя его богу на бумаге? Или бога, который творит историю сам, уподобляя мир себе?

Не поздно ли ты взялся? Что ответишь, племянник и ученик Аристотеля?

- Я могу всё изменить, царь, - вскидывает голову философ.

Царь улыбается в ответ. Ничего уже не изменишь.

***

- Это ведь ты, Хирон-кентавр?

Быколобый царский конь фыркает и отстраняется от протянутой к нему руки.

- А я всё удивлялся – что же влечет нашего вечно юного героя на восток? – не спешил оставить царского скакуна в покое назойливый гость в одежде воина македонской армии. – Как всё оказывается просто – это ты его ведёшь… А где твоя человеческая половина?

Буцефал с некоторым любопытством склоняет увенчанную белой звездой тяжёлую голову, изучая взглядом назойливого болтуна – склоняет, чуть повернув её влево.

Человек, удостоенный этого заинтересованного взгляда, смеётся – настолько движение зверя напоминает того, кого привыкли видеть верхом на этом ухоженном вороном скакуне. Будто угадав причину веселья своего гостя, конь тоже всхрапнул и заржал.

- Это и впрямь смешно, - улыбаясь, замечает человек, протягивая коню неизвестно откуда взятую виноградную гроздь.

Быкоголовый жеребец не отказывается от угощения.

- Спасибо племянник, - слышит, уходя из царской походной конюшни, воин в венке из лоз. Или – показалось? Конюх, принёсший воду царскому любимцу, решил, что показалось. К чудаку, щеголяющему в венке, он уже привык – как и к приносимому им вину. Пусть его болтает с царским конём, раз уж с самим Александром не получается.

- О чём вы тут говорили без меня? – заплетающимся (хорошее вино у щёголя!) языком спрашивает конюх у быкоголового зверя.

Конь только фыркает – что тут ответишь?

***

- Неужели это, наконец, ты?

И человек, покоривший большую часть Ойкумены, равный величием богам и не знающий равных среди смертных – опускается на колени перед женщиной.

Изогнуты луки твоих бровей – и стрелы пронзят мне грудь. И этих стрел, как всегда было, две, но обе приму. И душу, и сердце тебе протяну в руках – целься, не отойду ни на шаг.