Проклятие Прометея. Книга третья. Александр, сын Аммона. Бог

Лишь царь и его удивительный скакун, казалось, не касались коварной зыбкой почвы, почти не оставляли следов – и неслись вперёд, подобные ожившему смерчу, неслись навстречу смерти, которая проросла через столетия пятидесятитысячной армадой, сгинувшей когда-то в этих песках.

Ему не было надобности в иных ориентирах – непреодолимые преграды, несметные армии, безжалостные стихии влекли царя к одному ему ведомой цели, и иные ориентиры были не нужны.

- Река… - изумлённо прошептал кто-то из македонян, старавшихся поспеть за Александром или хотя бы не отстать от него ещё больше.

Песчаный ковёр пришёл в движение – как раз между поднявшимся из небытия воинством и летящим навстречу ему одиноким всадником, - и теперь, казалось, тёк, переливался, подобный бурному водному потоку, способный сбить с ног неосторожного, поглотить, утопить в себе…

И – армия на противоположном берегу.

- Граник… - узнал Клит, прозванный Чёрным, бросаясь вперёд, чтобы, если придётся, снова успеть спасти своего царя от рокового удара.

- Пинар… - вспомнил кто-то ещё другую реку, текущую в окрестностях Исса, на берегу которой встречал их сам Дарий III Кодоман со своими бесчисленными отрядами.

- Скамандр… - пробормотал Гефестион, чувствуя, как зыбкая почва уходит, улетает из-под ног, позволяя, наконец, броситься и нестись вслед за Александром – почти не оставляя следов, сквозь жизнь, смерть, сквозь время. Там, впереди снова Троя – она всегда будет впереди. Через год, два, через десять, сто, тысячу лет…

Троя, Троя за спиною –

Вспышка боли,

Горечь горя,

Ярость боя под стеною –

И ты тонешь, битва – море

Накрывает с головою

И сбивает с ног волною,

Совместив тебя с тобою –

С прошлым, нынешним, грядущим –

В гущу, в кучу!

Кто был после, будет прежде?

Все едины.

Всё оставив, лишь с надеждой –

В эту битву,

Где стрелою тебя встретит

Тот же лучник.

Троя, Троя за спиною,

Ты стал ей, она – тобою.

Так и будет.

***

Призрачная армия ждала на своём берегу песчаной реки – и Александр, как всегда, ударил справа, врезавшись клином в левый фланг мёртвого воинства, словно в грудь, стремясь добраться до сердца…

- Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов! – слетело с губ царя.

Мёртвые хоронят своих… Никто не узнал бы сейчас юного базилевса – привычно светлые локоны его, меж которыми пробиваются тёмные пряди, замеченные художниками, теперь вспыхнули огненно-рыжими языками, от которых, чудилось, разлетались искры.