Проклятие Прометея. Книга вторая. Александр, сын Филиппа. Герой

Снова рядом Патрокл и Аяксы, братья Асклепиды и Диомед ("Кому как ни тебе сражаться с фиванцами, Тидид?" – и первый из эпигонов великой Семёрки засмеётся в ответ радостно и безумно)... И даже Лаэртид-лучник – там, справа от меня, далеко справа, но всё равно – здесь, со мной.

Мы – вихрь. Мы – буря. Мы...

Камень. Словно стены Трои, возведённые богами, стены, неприступные для смертных – фиванский священный отряд. Гекатонхейры – все трое, поднявшиеся из Тартара, чтобы стать у нас на пути.

Боги, титаны, гиганты, чудовища.

Они все здесь. Все.

Стена щитов сверкает ярче солнца и стоит крепче Олимпа. Но – стоит. Замерла недвижимо могучая сила, гордая собственным величием и прошлой мощью, не знавшей равных. Только мы – не прошлое! Мы – настоящее!

Мы – настоящие!

И настоящий я, вспыхивая рыжим пламенем волос и безумными искрами глаз, взмываю над стеной щитов и лесом копейных жал.

Выше и вне...

А потом – смерть боится отважных, отступает трусливо и послушной собакою лижет им ноги, потому что большего сделать не в силах, потому что отважные – больше, чем боги.

Копья рвут панцирь словно ткань праздничного хитона, острыми жалами тянутся к кажущемуся уязвимым и беззащитным телу – и не могут ничего сделать, и не смеют причинить вреда. Потому что уже поздно. Потому что я уже среди них. И не только я...

- Третий лев? – спрашивает Клит, утирая пот с лица и с изумлением разглядывая отверстия в своём панцире, когда битва кончилась, когда время замерло, когда...

- Третий лев, - киваю согласно, оглядывая равнину.

Где-то справа, шатаясь, бродит по полю битвы Филипп, всматриваясь в лица убитых и бормоча: "Они – это я! Это – я! И это – я!". Их, убитых, не так много – там, справа. Афиняне добрались до самого лагеря, а потом побежали в обратную сторону – у греческого войска не было левого крыла, только правое – правый фланг царя Филиппа. И тот, и этот правый фланг.

Фиванцы лежат ровными рядами – все триста человек, словно трое. Словно три точки, образующих плоскость этого мира.

Есть я. Есть мы. Львы левого крыла, заноза в сердце Филиппа-мегахейра.

Фивы лежали перед нами, и на губах одного из моих гетайров я заметил, узнал усмешку Диомеда, только не успел понять, запомнить, у кого именно. Мы устали, смертельно устали, и раны наши были смертельны, но раны – были, а мы – остались. Мы – настоящее. Мы – настоящие...

- Патрокл?

- Зови меня Гефестионом, Александр.