Гусары нечисти не боятся

- Ох, ты, миленький!

Нянька кинулась утешать и обнимать орущего во все горло Николеньку, обнимая, гладя по голове и удерживая, пока графиня Иваницкая, наполовину раздетая, в наброшенном наспех пеньюаре с наполовину распущенной прической, застыла в дверях детской.

- Что случилось?

- Маменька! – узнав ее, Николенька протянул руки, вырываясь от няньки. – Маменька, я не хочу умирать!

- Что? – графиня сделала шаг. – Как – умирать? Ты разве болен? Ты здоров. Он здоров? – грозно сдвинув брови, она посмотрела на няньку.

– Почему мне не сказали? Татьяна!

- Да господь с вами, матушка Наталья Александровна! - всплеснула руками та. – Здоров батюшка Николай Валерианыч. Сон, небось, дурной привиделся! Вот я сейчас его от сглазу умою…

Она сделала попытку облизать мальчику лицо, но тот вывернулся из ее рук.

- Это был не сон!

- А что же тогда?

- Ну, ты помнишь, Татьяна, ты мне сказку сказывала… про мертвую…

- Что? – воскликнула графиня. – Какую еще сказку?

- Да обычную, Наталья Александровна, - ответила няня.

– Про красавицу спящую…

- Про мертвую, - поправил мальчик. – Как она в гробу лежала, а вокруг нее – мертвые богатыри…

- Мертвые? – выдохнула графиня. – В гробу? Это что же за сказки такие, от которых мой сын кричит по ночам?

- Ну, просто сказки, - смешалась нянька.

- Я не желаю, чтобы мой сын впредь слушал такие сказки! – отчеканила его мать. – И, коли уж на то пошло, чтобы вообще сказок не было слышно в этом доме. Никогда!

Наутро Татьяны и след простыл. Николенька, привыкший, что мать часто сердится, кричит на дворню, топает ногами и порой бьет нерадивых служанок по щекам, сперва не поверил, что няньку отправили в деревню.

И лишь когда к вечеру отец представил ему нового гувернера, седого, сухого, как старая палка, галла, понял.

ГЛАВА 1.

Наглухо закрытая карета катила по улицам ночного города. Копыта коней гулко цокали по брусчатке. Лошади двигались таким ровным шагом, что будочник на углу Конюшенной и Почтовой даже перекрестился. Ему почудилось нечто жуткое в этом мерном неестественно глухом цокоте.

Все четыре лошади делали шаги синхронно, двигаясь, как единое целое, с размеренностью механизма. Он забился в свою будку, покрепче стиснув алебарду и пытаясь прочесть молитву непослушными губами. В то время как карета – «бух-бух-бух-бух» - прогрохотала мимо и скрылась в переулке.

Здесь цокот копыт стал мягче, глуше – в переулке они стучали по земле, мягкой после недавнего дождя.

Переулок был тесным и темным.