Ходившие и невернувшиеся

– Ну, не совсем, видно, заходил кто, – Богдан подал лошадь вперёд и доехал до одного из заборов, – Здесь явно человек был. – он с лёгкостью спрыгнул на землю и прошёл внутрь двора там, где несколько широких досок иссохлось и упало.

– И что там? – спросил Платон, подъезжая ближе.

– Ну, как минимум, это, – из дырки показался русский и протянул другу две гильзы, – Трёхлинейка. У меня такие же.

– Интересно, – протянул француз, глядя на гильзы, – Может же быть, что охотник какой заглянул сюда.

– Может, – пожал плечами Абиссов, – Стреножь коней, я пока схожу дом посмотрю.

– Стой, – Платон окликнул уже успевшего развернуться и сделать несколько шагов товарища. Тот развернулся и увидел, что француз пристально смотрит куда–то в сторону, откуда они приехали. И уже переложил свой “Лебель” поудобнее, чтобы была возможность быстро его выхватить и выстрелить.

– Что за чёрт? – пробормотал Богдан, скидывая с плеча карабин и аккуратно подкрадываясь к забору. Сквозь прорехи между досок была видна кавалькада всадников, едущая по следам русского и француза.

Было их пятеро, широкоплечие, бородатые они приближались к Платону. Одеты они были примерно также, как пара товарищей, ищущих пропавшую экспедицию. Но в отличие от них каждый из прибывших держал своё ружьё за спиной. Богдан аккуратно просунул ствол трёхлинейки в прореху между досками забора и прицелился в первого всадника.

Когда до Платона, палец которого уже лежал на курке ружья, оставалось с десяток шагов, тот конный, что ехал первым, поднял правую ладонь и заговорил.

***

– А потом, Прохор Кондратьевич, начался XIX век, блистательный век Российской империи! – хронист воскликнул это столь воодушевлённо, что казалось, вот–вот и он захлопает в ладоши.

– Я весь во внимании, – молодой человек откинулся на спинку дивана и внимательно изучал собеседника, ловя каждое слово.

– Но началось всё по–сути с того, что опубликованную книгу Штольц показывает императору Павлу, а тот её запрещает.

Прохор ничего не ответил, просто кивнул собеседнику.

– В общем книгу запретили, только одну, спас тобольский хронист, – Егор Николаевич продолжал, – Спас и увёз в Тобольск.