Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Заходим тихо, как мышки. Вишь, твой кореш запереть забыл... или не смог.  

Ручка кольта холодила ладонь,  револьвер оттягивал руку. В темном соборе ничего духоподъемного Гриша не нашел. Впереди, над одинаковыми белыми надгробиями царского отродья, над коваными решетками, висел необычный, ажурный золоченый алтарь, похожий на изукрашенные ворота. Кажется, припахивало  ладаном, а может, то были гришины детские воспоминания. Ангелочки под сводами едва виднелись, словно призраки. Квадратные колонны с рифлеными углами розового камня теперь казались облитыми стекающей кровью.

Какая ерунда мерещится, подумал Гиша, усилием воли опуская руку, уже было поднявшуюся в домашнем жесте – для крестного знамения. Ботинки страшно громко шоркали по каменным плитам рядом с бесшумными сапогами спутника, но преследуемый был занят своими делами – он включил электрический фонарь и над чем-то возился. Да, возле зеленого змеевикового надгробия Алесандра I и темно-красного – его жены. Эта пара могил всегда казалась Грише глупым купеческим ухарством среди строгого белого мрамора.

Наум и Гриша спрятались неподалеку за холодной полированной колонной. 

Мистик чиркнул сичкой,  явственно запахло серным дымком. Орлецов зажег расставленные на полу перед надгробиями непривычно темные свечи, и тусклые огоньки озарили нелепую картину. 

Уж чего не ожидал Григорий услышать, так это куриного квохтанья. Виссарион поднялся, в вытянутой руке у него, схваченный за ноги, бился черный тощий петушок.

Блеск стали, взмах – из шеи обезглавленной птицы потекла черная кровь. Ею Виссарион принялся рисовать что-то на полу меж свечей. Потом отбросил куриный трупик, скинул пальто и шагнул к начерченной пентаграмме.

Огоньки позволяли видеть его красивое запрокинутое лицо с закрытыми глазами. Он негромко не то запел, не то застонал  подобие молитвы. От   свечей потянуло тяжелым духом плавленого жира. А не человечьего ли?

Наум толкнул Гришу локтем, однако тот и так был весь внимание.

Ритуал продолжался довольно долго, но холода в нетопленном храме оба не ощущали, вглядываясь до рези в глазах.

Хоть пенье на непонятном языке и едва доносилось, все же Гриша почуял неприятное, искаженное эхо, словно кто-то подпевал не то из-под земли, не то из белых, словно сахарных, надгробий. Над головой мистика собралось  черное облачко – куда темнее, чем темнота в остальном храме, тени от свечей тут были не при чем.