Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

 Миновали темный, страшный сейчас  Исаакий, вдали блеснуло, и Гриша подумал, не ангел ли на шпиле крепости попал под пробившийся лунный луч.

В самой поэтической обстановке ночной столицы ему было холодно и, признаться, страшновато непонятно чего. Наум Заревой, словно волкодав по горячему следу, молча шагал за черным человеком, кажется, глаза гришиного спутника светились – хотя это уж совсем чепуха и поповство.

Виссарион впервые оглянулся (Наум толкнул Гришу к стене жесткой рукой), видимо, успокоился и ступил на Корнверкский мост, черный ход в Петропавловскую крепость.

 Чего у вас там нынче творится? – спросил Наум вполголоса, хотя они были достаточно далеко. Черный человек почти пересек мост, и Гришу удивило, что никто не окликает его, вроде бы там должен стоять часовой. Министров-капиталистов туда свезли, в тюрьму. Из Временного. Это с другой стороны крепости. Но тут-то тоже должна быть охрана. Много кому кто должен. Не простой он мистик. Провалиться, словно кто-то в спину смотрит и смотрит.

Колокольня собора, высочайший шпиль Петрограда, приютившая столько разногласых колоколов и даже корильон – петрову забаву, теперь молчала. Не звенело каждый час серебристо «Коль славен наш Господь в Сионе», храм закрыли, говорили,  ценности большевики куда-то вывезли.

Ангел на шпиле все же был различим, страшно высоко, страшно одинокий он смотрел на ставший чужим город.

Виссарион прошел меж стройных светлых колонн навеса, остановился у тяжелых дверей, повозился с запорами, лязгнуло,  приоткрыл створку. Пропал.

Наум скользнул за ним, и Грша отметил, что ступает он совсем беззвучно. У колонны остановился, достал часы-луковицу, что-то пробормотал, сказал Грише:

 Полчаса до полуночи. Не нравится мне это время, самое оно гнилое.Глянул на Гришу искоса, усы топорщились на отвердевшем лице.

 Револьверт изготовь. Слушай, а как твое фамилие на самом деле? Ведь приврал же, что Арбелин... аристокра-ат. Аристократов я издаля вижу.  У Гриши от обиды прошел  и страх. Он неожиданно для себя честно ответил:

 Да гадкая у меня фамилия для поэта революции. Протопоповский. Батюшка-поп подсудобил. То ли дело твоя.   Знатный кандибобер, Гриша-попович, значит. Твой Арбелин тоже не наземом и сохой отдает.