Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Ну что ж, хоть у кого-то спросить…

– Из местных будешь? 

–Лакей последнего князя, – неслышимо вздохнул призрак, –   Ивашка Боронин я. Помер  от брюшного тифа, а туда, дальше, идти побоялся. Грешил много. Вот теперь и маюсь за трусость. Вот намедни еще одного соседа получил, все ревет из нужного чулана, хуже князя-старика.

Вилен начал понимать:

–Бородатый, растрепанный, в очках? 

– Ото ж так. Вопит, «я так не хочу, почему я не исчез, почто попал в этот кошмар?!»  Не иначе, руки на себя наложил.

Токмо как он надеялся исчезнуть?

–Атеист. Безбожник, в душу не верил, думал, помер и все, всему конец.

– Как же так конец? – призрак даже заколебался и, вроде бы, побледнел, хотя куда уж. – Господи, смилуйся над ним! 

–Иван, – сказал Вилен, – я за тебя заупокойную закажу, если хочешь, только расскажи про эту Катажину и своего хозяина, все, что вспомнишь, расскажи.

– Не обманете с поминальной?

– Вот те крест! – Вилен перекрестился, и призрак начал говорить.

7

 Вилен привел Наума в заднюю часть дома, окна здесь были меньше, обычные, и выходили на сильно заросший садик, похожий на вид из Виленова окошка.

В садик из комнаты вела  массивного вида дверь из темного дуба. Можно было когда-то выйти и зайти незаметно для домочадцев и слуг.  

Вилен постучал в стену, заклеенную узорчатыми серыми обоями. Сказал:

– Вот тут у князя было что-то вроде убежища. Только Иван в нем не бывал, и после смерти сюда почему-то попасть не смог, не пускает, говорит, и все.

Он уже в виде призрака видел, как князь умер. Плохо помирал. А хоронить увезли на Васильевский.

Он достал перочинный нож и с хрустом взрезал дверную щель. Дверь показалась им странной – широкая и довольно низкая, словно ее делали по особому заказу. За годы дерево высохло, старый замок кракнул, и под дружным напором створки раскрылись вовнутрь. С дребезгом отскочила ржавая пружина, которая должна была закрывать их за входящим. 

Вниз вела лестница из прочных дубовых плах, запятнанных чем-то бурым.

Чекисты достали фонарики и два световых круга легли на ступени и на дощатые стенки спуска.

Чем глубже они спускались, а лестница была длинной, тем хуже там дышалось. Затхлый воздух хранил даже не  запах, след запаха, но и след начинал вызывать тошноту. Вилен почти сразу понял, что это за запах, но не сказал. Ему не хотелось произносить здесь слово «мертвечина». На плахах ступеней лучи выхватывали глубокие царапины, настоящие шрамы.