Игла бессмертия

— В театр? Это как же?

— Это дом такой, где люди на забаву дурачатся.

— И где же такой дом?

— В столице, в Москве, говорят, есть

— Ну, далеко... Нет, мне у барина хорошо живётся — от овса кони не рыщут, а от добра добра не ищут.

Рядом мялся Осип, робко поглядывая на гостя. Бог знает, что дальше станется, то ли по чарке выпьют, то ли вскорости придётся уже самому к столбу становиться. Не то чтобы он боялся порки, а скорее опасался самого факта наказания. «Нехорошо это, от людей стыдно», ­— тяжело вертелось у него в голове.

Тихон и сам не знал, что делать, ведь, с одной стороны, он за тем и был послан, чтобы проследить. Стало быть, службу он свою справил, шельмовство на свет вывел и должен все рассказать. С другой стороны, поднимать крик и бежать доносить ему совсем не хотелось, что-то в душе противилось этому, казалось бы, благому делу.

Размышления Тихона уловил Колька.

— Хорошо всем у нас живётся: и мужик, и барин довольны. Так зачем же беспокоиться? Ваше степенство, ещё по чарке?

«И ежели уж здесь так заведено, что и барин не смотрит на казнь, — подумалось Тихону, — то, стало быть, огорчаться он и не захочет.

А тем паче если все, кажется, здесь довольны, то и подавно».

— Что ж, наливай, пожалуй.

По всему выходило сегодняшнему дню пропадать.

Возвращался Тихон в дом Прасковьи уже затемно. Хлебное вино, что продавали в казённом кабаке, нагрузило голову тяжким бременем, отчего её мотало из стороны в сторону, а за ней и её хозяина. Может, он и вовсе заплутал бы или завалился где в канаву, но будто маяк кораблю светила Тихону любезная сердцу хата.

Никудышный надзиратель спешил, бубня себе под нос то нежные словечки, то последние ругательства. Первые предназначались для его хозяюшки, последние для недавних собутыльников.

— Остолопы, болваны... уф... бестолочи сиволапые. Прасковьюшку мою, душечку, лапушку ведьмой назвать! И как у них не... ик... ик... как у них не отсохли их поганые языки!

Под вечер, когда кабатчик уже прикидывал, не кончились ли у загулявших мужиков деньги, Тихон рассказал новым друзьям о своей зазнобе.

Из лучших чувств, по возможности, возвышенным слогом, живописал он красоту и добрый нрав своей квартирной хозяйки.

— Други, а какую королеву, какую прелестницу, какую... ик... усладу глаз получил я в вашем славном городишке!

— Это о ком же ты? — осведомился Колька. — Не об Акулине ли, с Воловьей улицы?

— Не-ет, не угада-ал, — пьяно растягивая рот в улыбке, ответил Тихон. — А нрав у ей каков? Всё подаст, всюду услужит.