Игла бессмертия

Находящиеся внутри представляли собой сильную картину, исполненную природной живости: капитан-исправник, лежащий посреди комнаты на животе в полной красоте своего тела, сиречь безо всякого внешнего украшения хотя бы в виде исподнего, и маленькая средних лет женщина в одной только нательной рубахе, попирающая широкую его спину босыми ступнями. В одной руке держала она широкую кружку, в другой — берёзовый веник, которым, видимо, охаживала лежащего, так как на могучем теле то тут, то там виднелись прилипшие листья.

Однако ж достоверно об этом узнать оказалось невозможно, так как, увидев вошедших, женщина взвизгнула, выронила инструменты своего промысла и выбежала вон.

— Доброе утро, господа... дин капитан, — поприветствовал Воронцова Колосков. — Колька, поди сюда, помоги подняться. Ты почему меня не упредил? Вишь, как ты Агриппину Никифоровну оконфузил?!

Порицая своего холопа, Александр Фёдорович нимало не беспокоился о своей наготе. Кряхтя, утвердился на ногах и послал мужика за своим платьем куда-то на двор.

— Получит десяток горячих, шельмец, — проговорил он, глубоко вздохнув. —Агриппина Никифоровна хотя и не дворянского сословия, но всё же горожанка. Неудобно, что вы меня у неё застали.

— Это моя вина, Александр Фёдорович, — сказал Воронцов. — По моему наущению он нас привел.

— Что ж, пусть пяток только останется. Но уж эти отсчитают сполна и не возражайте, — стал спорить исправник, хотя гость и не думал противиться. — У меня строго: если провинился — получи взыскание. А что, какова нынче погода? — продолжил он, возложив руки на объемное своё чрево.

— Приятная вполне.

— Ах, хорошо.

Мужик вернулся с платьем барина и начал помогать тому одеваться. Сначала исподние рубаху и портки, затем верхнюю одежду: рубашку, кафтан, чулки и прочее. Исправник, видно, всё же испытал некий конфуз от нежданного визита, и потому продолжал рассказывать о своих порядках просто ради того, чтобы не наряжаться в тишине.

— Колька получит пяток горячих, это решено, но, Георгий, я.

— Да-да, припоминаю, — слегка покривил душой Воронцов.

— Так вот, Георгий, у меня строго, но я не тиран, нет. Я человек миролюбивый, и если мой крестьянин провинился, то я тоже терплю убыток. — При этих словах он широко взмахнул рукой, показывая размер своих потерь. — Я плачу гривенник за порку! Да-с. Мой конюший исполняет роль «le bourreau»* и получает за то жалование.