Танец сомкнутых век

А оленеподобный Хранитель хоть и вписывается в Константиново представление о достойном нового божества средстве передвижения, но дикая тряска и сумасшедшие виражи мигом заставляют его божественное тело вспомнить весь непередаваемый букет ощущений, который оное тело познавало на себе лишь с жесточайшего перепоя.

Не желая признаваться самому себе в позорной капитуляции, Константин оправдывает решение передвигаться пешком исключительно соображениями скрытности.

«Ты всё уничтожишь», — рычит Винбарр, когда у скалы Врат Обновления — единственной дороге к вулкану — Константина ожидают до зубов вооружённые островитяне.

Если Константин и удивлён, то лишь тому, что этого не произошло раньше. Что всё это время он мог практически беспрепятственно передвигаться по острову, лишь изредка натыкаясь на случайных разведчиков-островитян, никто из которых не уходил живым после этих встреч. Он с удовольствием польстил бы себе тем, что стал более осторожен, более осмотрителен и собран.

Неужели хранительница мудрости скромно умолчала о своей ошибке? Неужели не предупредила всех об опасности? Но если так, почему дорогу до Анемайд охраняют?

Может быть, Винбарр мог как-то связаться с иными жрецами и рассказать им о планах Константина? Вряд ли. Будь это так — ему и десяти шагов не позволили бы сделать от ритуального камня, на котором он пришёл в себя.

Может быть, Кера всё это время продолжала следить за ним? Стоило признать: в искусстве идти по следу, оставаясь незамеченной, она была диво как хороша.

Как бы там ни было, теперь это уже не имеет значения.

Константин выходит открыто, смотрит на свирепо раскрашенные лица, на устрашающие шлемы из черепов животных, на угрожающе обнажённое оружие. Смотрит — и идёт дальше. Идёт, не останавливаясь, когда Хранители яростно расчищают ему дорогу, когда с утробным воем ломают кости и вгрызаются в плоть, когда под ногами становится скользко от крови и внутренностей, а в уши бьётся какофония из грохота, рычания и криков.

Нет нужды вмешиваться. Хранители сильнее людей.

«Тебе будет нечего забирать, если не останется ничего, кроме трупов и выжженной земли», — глухо хрипит Винбарр, когда Константин достигает святилища, когда протягивает руки к земному воплощению Тысячеликого бога — к огромному дереву с множеством перекошенных лиц, проступающих сквозь его шершавую кору.