Танец сомкнутых век

Радужки глаз посветлели, став почти бесцветными, склеры приобрели сероватый оттенок, а сквозь подёрнувшийся золой тёмный лён волос проступили тонкие древесные ветви, напоминающие причудливую корону.

— Неужели хуже, чем было? — улыбается он. — Ни за что не поверю.

— Не хуже, — за ответной улыбкой она не может скрыть беспокойства. — Но… — её пальцы вздрагивают, словно она хочет коснуться и не решается. — Это не важно. Важно лишь то, что ты жив. И это просто чудо.

— Это ты — настоящее чудо, моя дорогая… — «…кузина».

Нет. Он больше не будет её так называть. — Всё это стало возможным лишь благодаря тебе.

За высоким воротником её камзола прячутся бинты. Константин уже читал её непривычно скупой отчёт: Верховный Король Винбарр мёртв. Она убила его. Опять, опять его драгоценная Анна пострадала, защищая его. Больше он такого не допустит.

Струна поёт, струна наполняет всё вокруг пульсацией музыки. Какой может стать эта музыка, будь струн больше? Константин мысленно следует по пути протянувшейся связи, касается источника, досконально повторяет в сознании всё, что чувствовал во время ритуала в священном лесу… Нет.

Ничего. Одного желания мало. Нужно что-то большее. Он найдёт, что именно.

— Теперь я — как ты. On ol menawi³. Я слышу остров в своей крови. Ты тоже всегда слышала это, Анна? Почему ты никогда не рассказывала мне, как это прекрасно?

И какой будет эта музыка, если струн станет больше?

Нет, она не понимает, о чём он говорит. Не может понять. Но он покажет ей это. Обязательно покажет ей, как высоко в горах — там, куда не добраться ни одному человеку, — брызги водопада разлетаются веером искрящейся радуги.

Покажет, как стайки серебристых рыбёшек играют в догонялки в стремнине реки. Покажет, как в сумерках на Болоте тысячи жизней зажигают свои огни бесчисленные светлячки. Он покажет ей то, чего она никогда раньше не видела. Он подарит ей то, что ей никто ещё не дарил.

Как зазвучит эта музыка, если пальцам станут подвластны все струны?

Ему просто нужно больше времени и больше сил.

Сил, которых хватит им на двоих.

Константин понимает, что нужно делать. Он черпает эти знания прямо из глубин собственного сознания — словно всегда, всегда это знал. Новые струны, новые связи — он протягивает их между собой и островом, всякий раз вплетая в музыку новую ноту. Это уже не похоже на пение. Скорее — на экзальтированный вопль, на рокот, на лихорадочный пульс, на биение исполинского сердца в его руках. Но это по-прежнему прекрасно.