Танец сомкнутых век

С каждым новым днём в глазах начинает всё ощутимее темнеть, а боль становится и вовсе нестерпимой. Константин и не подозревал, что боль может быть такой сильной. Что все его прежние драки, все травмы на тренировках, и даже тот пропущенный на дуэли удар, чуть не до кости рассёкший ему левое предплечье — просто меркнут по сравнению с тем расплавленным металлом, что выжигает сейчас каждую артерию и вену в его теле. Что каждый новый вдох сжимает лёгкие раскалёнными тисками, раз за разом заставляя верить, что это конец, теперь это точно конец… А потом он вдыхает снова.

И ещё.

Константин почти совсем перестаёт заниматься делами. Только подписывает ворохи бумаг, исправно приносимые советниками. Но когда зрение начинает его подводить, он прекращает и это: если отец что и смог намертво вдолбить в его «пустую голову» — так это не оставлять своей подписи в том, чего не можешь прочесть. Иногда Константин дожидается де Курсийона, чтобы тот зачёл ему вслух что-то важное и не терпящее отлагательств. Но даже это кошмарно утомляет.

В тот день, когда во дворец, наконец, влетает запыхавшаяся Анна, Константин уже даже не может подать ей руки: любое прикосновение жжёт его кожу калёным железом. Но Анна приходит не одна, с ней целитель, Катасах: рослый островитянин с огромными руками, от одного прикосновения которых к горящему лбу отчего-то сразу становится чуточку легче. Или же это просто тень Анны за плечом касается его пылающей кожи прохладным шёлком.

У Катасаха почти жёлтые глаза — проницательные, мудрые и печальные.

И даже как-то странно, что он называет «lugeid blau» — «жёлтые глаза» — именно его, Константина. За монеты на гербе Торгового Содружества. Ещё он называет Константина «mal». Вождь. Он говорит так много незнакомых слов, что, едва Константину становится чуточку легче, он просит научить его языку островитян. Всё равно с другими развлечениями у него негусто. А это хотя бы позволяет отвлечься, когда Анна, убедившись, что вверила его в надёжные руки, вновь отправляется на поиски лекарства.

От Катасаха веет уверенностью. Спокойствием. Он размеренно растирает травы в ступке, он со знанием дела накладывает повязки с прохладной мазью, он смотрит, смотрит так внимательно, смотрит так чутко, будто сквозь серые полосы вен, сквозь мутную пелену, застилающую глаза, хочет заглянуть в самую суть болезни. Константину хочется верить, что ему это удаётся. А резко пахнущие и отвратительные на вкус отвары немного приглушают боль. Хоть и ненадолго.