Танец сомкнутых век

Ещё никогда она не просила его о чём-то… вот так.

Проклиная собственную слабость, Константин соглашается с ней. И остаётся.

Ему быстро становится хуже. К тому моменту, когда мятеж подавлен, Константин чувствует себя совсем скверно. Выглядит, надо полагать, тоже не лучше. Никто не говорит ему этого вслух, но довольно и их поспешно отворачивающихся лиц.

Анна не отворачивается. Но горечь, застывшая в сверкающем янтаре её глаз, когда она впервые видит его после возвращения, говорит куда красноречивее любых слов и жестов.

— Всё плохо? — шепчет он, когда её руки осторожно касаются его лица. — Всё очень плохо? Скажи, я кошмарно выгляжу?

Он мог бы и не спрашивать. Он хорошо знает, как выглядят обезображенные малихором. Знает, как вздувшиеся почерневшие вены ползут по лицу и телу уродливыми змеями, знает, как постепенно тускнеют глаза, становясь совсем бесцветными. Бесцветными и слепыми. Хорошо помнит, как мучительно угасала его тётка, княгиня де Сарде.

Именно поэтому он так ни разу и не смотрелся в зеркало.

— Ты выглядишь уставшим, — вздыхает Анна. — Ты вообще спал? Тебе нужно отдохнуть. Дела подождут. Пойдём, я провожу тебя.

Простые слова неожиданно вновь захлёстывают удавку страха на его шее: сейчас она уйдёт, она снова уйдёт, и он может больше никогда уже не дождаться её! Никогда!

— Только если ты останешься со мной, — в лихорадочном отчаянии шепчет он, стискивая её плечи и думать не думая, как это может выглядеть со стороны.

Анна гладит его по волосам. Анна нетерпеливым жестом отсылает молчаливых докторов, короткими приказами разгоняет всех встреченных по дороге к наместничьим покоям слуг. Константин покорно позволяет ей стянуть с себя камзол и сапоги, позволяет уложить себя в постель и шумно выдыхает в её плечо, когда она тоже ложится рядом и заключает его в объятия.

— Я хочу жить… Я так хочу жить, Анна! — шепчет он, судорожно стискивая в руках тонкую ткань её рубашки — так сильно, что одна из верхних пуговиц тут же отрывается.

— И ты будешь, — она ласково гладит проступившие серые вены на его руках, вынуждая разжать пальцы. — Я не потеряю тебя. Я уже пообещала тебе: я найду способ. Ты веришь?

Её голос дрожит. Дрожат ресницы.

Константин не верит. Ни во что уже не верит, кроме этой болезненной, щемящей нежности — единственного, что у него осталось.