Танец сомкнутых век

— Потерпи, моя родная, ты только потерпи ещё немного, — шепчет он, задыхаясь. — Мы с тобой обязательно справимся, я обещаю! Ты только помоги мне немного, помоги, пожалуйста. Я буду идти, идти за нас обоих, а ты дыши, ты только дыши, хорошо? 

Всё чаще приходится останавливаться, тяжело приваливаясь спиной к валуну или дереву и изо всех сил пытаясь успокоить судорожное и свистящее дыхание. Разбитые колени наливаются свинцом, руки дрожат и ноют, спину сводит от боли. Возможно, стоило бы позволить себе присесть хоть на несколько минут.

Но Константин не садится. Он боится, что может больше не суметь подняться. Он боится, что этих лишних минут у Анны нет.

Когда тропа вдруг резко ныряет вниз, становясь круче, у Константина уже почти нет сил удерживать равновесие, когда он в очередной раз оступается. Теперь, падая, он лишь старается сгруппироваться, чтобы весь удар пришёлся на него, не на Анну. И каждый раз замирает, и каждый раз перестаёт дышать, чтобы, напряжённо вслушиваясь, вновь уловить звук её еле ощутимо колотящегося сердца.

Он вырвал бы из груди своё собственное, выцарапал ногтями, выломал из клетки рёбер и отдал ей, если бы это хоть чем-то могло помочь.

Сведённое жаждой горло раздирает кашель, пересохший язык едва ли не стучит по нёбу шершавой деревяшкой.

Как долго он уже в пути? Солнце, ещё не достигшее зенита, когда он начал спуск, теперь всё больше стремится к нижней части неба.

Спустя очередную тысячу шагов боль, калёным железом жгущая ему руки и выкручивающая суставы, притупляется, уступая место деревянному онемению.

Но становится только хуже: руки почти перестают чувствовать и так и норовят предательски разжаться. Приходится останавливаться вдвое чаще, чтобы поудобнее перехватить сползающую Анну, чтобы вновь бережно уложить её голову себе на плечо. 

— Прости, драгоценная моя, прости, сейчас будет лучше. Прости, прости меня, любимая… Прости, прости, прости!..

Очередной приступ удушающего кашля оставляет привкус крови на губах. Лёгкие готовы разорваться.

Наплевать. Он дойдёт. Обязан дойти.

Он всегда знал, знал с самого детства: если её не будет, то и его не будет тоже. Он знал это, когда в тринадцать Анна слегла с неизвестной лихорадкой, и отец запретил Константину видеться с ней. А он всё равно каждый день тайком лазал в её комнату через окно: «Потому что если это заразно — пусть и я тоже заражусь! А если нет — то разве я могу оставить тебя одну со всеми этими жуткими докторами, их иглами и ножами?!».