Скучный декабрь

Крестьяне осторожно переговаривались: «Один там, не? Цо там? Один?»

Их винтовки были аккуратно прислонены у пестрых занавесей, а домашние с детишками прятались в подпол, где коптили керосиновые лампы и стояли бочки с припасами. Веселая Гора готовилась дать настоящий бой, как это уже было с залетной бандой, забредшей в начале декабря. Тогда немного постреляли от домов, густо обсыпав нападающих пулями. Когда же противник ответил, с чердака ближайшего дома застрекотал пулемет. Покрутившись еще немного на околице, всадники благоразумно дали задний ход, растворившись в белых просторах.

Вот только пан Кулонский был один, и сидел в снегу огорченный и потерянный. Не было рядом ни грозного товарища Тарханова, обнимавшего сейчас пана Мурзенко и требовавшего: «Давай за пулеметы, а? За пулеметы! Не то гидру эту никак не победим». Торговец сеном кивал, но членораздельных звуков издать уже не мог. И не было рядом хитроумного Зиновия Семеновича, спавшего в углу чайной, положив ладонь на больную щеку. Некому было помочь одинокому товарищу Кулонскому.

И нечем. Очки, слетевшие с носа председателя исполкома, валялись рядом. Грузно завозившись на земле, он встал, и отряхнувшись потопал назад.

Всю дорогу домой, он лихорадочно думал, представляя грядущий разговор с красным командиром. В мыслях его Федор Иванович зло щурил глаза и яростно напирал.

«Подавиться тебе веником!», — сообщала жестокая половина дуэта Полутора большевиков. —"Мы тебя, гражданин Кулонский, расстреляем перед строем, как того в Речице. Со всей нашей пролетарской беспощадностью.

В расстрельной команде только большевиков тебе выделю. Чтобы празднично было. Расстреляем тебя насмерть. Так что ты не обижайся, время такое«.

Градоначальник ежился и набирал снег, который прикладывал к растущему синяку. Снег таял холодными каплями и от этого настроение почетного бедняка становилось еще мерзее. Поганые были времена. Совсем поганые, без определенности и надежды. Креста на тебе нет, говорили и тут же стреляли в спину. Милосердие и доброта заканчивались сразу же за порогом дома.

И везло еще тем, у кого он был, этот порог, а не то носило человека беспросветно по простывшим полям и дорогам. В темноте без света. В голоде и холоде носило, пока не находил он свой конец где-то в неизвестности.

Улицы кружились вокруг. Пан Антоний ругал строптивых крестьян последними словами. А веселые селяне в его мыслях густо гоготали, выкрикивая время от времени: «Ниц нэма, пан комиссар!», «Трохи е!», «Тильки для себэ!».