Скучный декабрь

— Комиссар наш помер!

— Зачем?

Пан Шмуля вздохнул в своем углу, а Смела подошел к больному и потормошил его. Комиссар слабо заворочался и застонал, от этих движений зуб взвизгнул пронзительной болью и засвербел.

— Огня дайте, — потребовал доктор, заглядывая в пасть товарища комиссара. Пальцы врача были тверды и холодны, как две обтянутые резиной трубки. Владелец чайной принес дефицитного света.

— Верхний справа или нижний? — спросил врачеватель у пациента, круглящего в ужасе глаза. — Верхний?

-эау, — пропел тот.

Доктор сунул в его рот ладонь, и долго шевелил пальцами, замерев в глубокомысленной позе, как человек исследующий дыру в стене сарая. В чайной повисла тишина, прерываемая лишь бормотаньем пана Смелы.

— Яко узнаете праведники о делах моих и пробудитесь. Ибо избавлю я вам от горестей; наложу руку на чела ваши, и придет царство мое, — глаза его сузились, когда что-то резко хрустнуло, а Зиновий Семенович завыл как мартовский кот. Тени, мечущиеся на потолке, замерли, когда на свет был извлечен окровавленный комок.

Пристально оглядев его в слабом свете керосинной лампы пана Шмули, доктор аккуратно выложил зуб на стол. Затем он вытер руки о край простыни и, гордо подняв голову, удалился. Никто его не держал, лишь исцеленный им, чувствуя во рту противный вкус собственной крови, разбавленный еще более мерзким привкусом не очень чистых рук врача, слабо махнул вслед тощей спине лекаря, обозначив этим искреннюю благодарность.

— Вот какой у нас доктор! — гордо заявил пан Штычка, на что Зиновий Семенович, крививший лицо в исследованиях образовавшейся во рту дыры, кивнул: вижу, вижу.

— Вы теперь, пан комиссар, зубчик-то свой храните, — посоветовал добрый флейтист, — бог даст, может еще все повыпадают, так вы их потом продадите. Или какое украшение сделаете. Вот дикари в Индии с них ожерелья делают. Так те ожерелья в такой цене там! За одно его можно слона купить, лопни мой глаз.

Потенциальный слоновладелец в очередной раз пожалел о своей недальновидности. Зачем он ткнул пальцем именно в этого пустоголового солдата? Почему не в его соседа, рябого крестьянина? Звезды высокомерно молчали, а комиссар музея мирового империализма товарищ Леонард прозрачно смотрел на него.

«Чтобы ты провалился», — вяло подумал Зиновий Семенович. Ему представился большой серый слон, на котором восседала мадемуазель Погосян. Животное приветственно взмахивало хоботом и смешно трясло маленьким хвостиком. От этой картины он загрустил еще больше.