Скучный декабрь

Бобровый воротник некогда опрятного пальто главного Городского мученика был полуоторван и висел с одного бока, а на лице темнел налитый кровью глаз. Мятые очки с отсутствующим правым стеклом покосились над разбитым носом. Взъерошенный и жалкий пришелец кивнул пану Шмуле и уселся за стол, бросив на лавку истоптанную шапку. На что обходительный хозяин чайной засуетился, наливая посетителю мерзкого самарского рома.

- Добрый день, сограждане! – скорбно поздоровался страдалец и осушил предложенное.

- И вам доброго дня, пан Антоний.

Пан Кулонский тяжко вздохнул, знаменуя изменение всяческих законов и уложений, и постукал пальцем по пустому стакану, вызвав этим жестом очередную порцию желтоватой жидкости. Ром оказался универсальным лекарством от всех горестей и печальных сумятиц. Таким,  что побитый голова, выпивший его старым довоенным жестом – лихо закинув голову, затем крякнул и заметно повеселел.

- Теперь у нас братство, согражданин Кропотня. Равенство и свобода. - объявил он, чувствуя, как бальзам пользует тоскующую душу. - Каждый сам себе друг, товарищ и брат. Сословия, стало быть, отменены. Звания тоже. К третьему дню четыре воза сена собрать надо и провианту на триста штыков на две недели. Еще будет собрание, для разъяснения положения и доктрин. А кто хочет добровольцем, против мироедов-жидобольшевиков и капиталистов с хлопцами нашими пойти, того запишут.

- И что теперь, пан голова?

- Я теперь вам не пан, и не голова. – важно ответил Антоний Кулонский, - Я теперь тут бери выше! Я теперь - Распорядитель на службе трудового народу. Это другое понятие! С завтра будем храм свободы строить. Для упокоения анархо-синдикализма в веках!

Сложный способ упокоения не менее сложноназванного порядка вызвал небольшое бурление и перешептывания, каковое создает река, огибающая застрявшую в стремнине палку.

Это же надо! - Читалось в глазах каждого, - анархо-синдикализм!

Это тебе не по былому времени: Царь батюшка и депутаты. Тут такое! Пусть даже и непонятное. Но ведь в веках? В веках же? И так, чтобы где-нибудь с краю, скромная приписочка мелким зернистым писарским почерком: упокоили рабы Божии пан Коломыец и пан Кулонский. И уж где там, и зачем, дело десятое.