Скучный декабрь

А самыми проверенными и честными, как это было ни странно, значились его многочисленные родственники. Было их настолько много, что, исследуя генеалогическое древо этой дружной семьи борцов с казнокрадством, отставной флейтист несколько увлекся и изобразил идиллическую картину, состоявшую из тридцати семи братьев и прочей кровной родни.

- Петр Семенович, Федор Семенович…- легко перечислял он по памяти. На Фоке Семеновиче, оказавшимся двоюродным дядей тайного советника Семипядьева, торговец сеном, уже основательно поднабравшийся бимбером, его прервал.

- Буде вам, пан Штычка, - еле ворочая языком, проговорил он. – В былые времена и не то случалось. И не такие совпадения.

Отставной флейтист замолк, так как уже перебрал все пришедшие на ум имена, а в сомнительных Акафии и Гильдерстерне -сомневался. И инженер–путеец, немного прокашлявшись, вернул беседу в должное русло, предложив выпить уже за невесту маленького Кропотни, который скучал в углу, рассматривая влюбленными глазами фотокарточку, на которой стереоскопически вились бальзаковские женщины–жабы.

- Налейте же, пан Шмуля, чего-нибудь, - попросил он, легко распоряжаясь погребами владельца чайной. Секретными погребами, которые вызывали удивление: во–первых, полнейшим отсутствием дна, а во-вторых, своей фантастической необъяснимостью. Если существовали многие невероятные вещи под этими скучными декабрьскими небесами, то винные закрома пана Мордыхая несомненно входили если не в первую десятку, то хотя бы в середину счисления. Да что говорить, при пристальном рассмотрении те затянутые паутиной и не очень чистые комнаты, легко вошли бы в список чудес света, заняв место где-нибудь между висячими садами и Александрийской библиотекой.

Временами казалось, что владелец чайной, чьи глаза светились пылью веков смешаной с мудростью, раздобыл каким-то образом неиссякаемый источник всего сущего и лекарства от всех обид и непонятностей. Свой бездонный источник радости.

На дворе сменялись власти, сыпал снег, мела вьюга. Несмотря ни на что, онвыкатывал, и выкатывал из-за грязной стойки бутыли, в которых плескалось чистое, как слеза, возогнанное счастье человеческое.

Выпить его - и то, что при первой пробе казалось непередаваемой мерзостью, через пару минут менялось, как женщина перед зеркалом, обводя глаза –тени, губы-кораллы. Все то, что мгновение назад было смерти подобно, сейчас представлялось единственным и неповторимым. Воздушным и нежным. А вопросы и обиды сами собой забывались, утопая в свете и радости.