Княжеский отпуск

Князь понял, что теперь с загадками вышел явный перебор, и он должен пойти следом за этой мелюзгой, благо на нём сейчас сидят мягкие французские сапоги, и в них можно идти, как на кошачьих лапах. «Главное, когтей не выпускать», – подумал князь.

Пригибаясь к земле, чтобы не оказаться в случайном свете фонарей, которые были поставлены при выходе из парка, князь тихо последовал за маленькими ночными храбрецами.

Когда парк остался позади, все четверо пошли, минуя тропы, по самой чаще – в темноте, наполненной ночной сыростью.

Князь решил держаться как можно ближе к таинственной троице, а не идти на их голоса. Из-за опасения обнаружить себя, не раз приходилось крепко сжимать зубы, когда хлестала по лицу гибкая скользкая ветка. Как только ветка давала «пощёчину», это было ещё терпимо, но если удар приходился в переносицу, оставалось только вдохнуть поглубже и зажмурить глаза – так боль проходила быстрее.

Сейчас он хотел услышать весь разговор до мельчайших подробностей, но мальчишки лишь тихонько переругивались, когда кто-нибудь наступал на пятку другому, или вовремя не придерживал ветку.

– Ах ты, чёрт, опять не удержал! – шипел один.

– Да чтоб ты провалился! – отвечал ему другой. – Из-за тебя опять моей мамке лапти чинить – глаза ломать.

Третьего голоса слышно не было – лишь изредка раздавался тихий смешок.

Густая темень, ослепившая всех четверых, обострила слух. Самым необычным было то, что слух каждого слился в одно большое ухо: все слышали один и тот же треск веток, шорохи листьев, непрерывные спотыкания друг друга.

– Слыхал? – спрашивал один.

– Слыхал, слыхал, – скороговоркой отвечал другой.

– И я слыхал, – вторил им третий, но на него никто не обращал внимания.

– Чо это было, а? – опять первый.

– Да не знаю я! – ругался второй.

– Я боюсь, – пищал третий. Но снова его писк был не в счёт.

Князь много раз хотел засмеяться, но вовремя закрывал ладонью рот, отчего на мгновение терял равновесие и был готов копнуть носом невидимую землю.

Сильнее всего в маленьком отряде ощущалась смесь веселья, озорства и азарта. И пусть всё это было напускное, тем не менее, то была смелая и даже дерзкая попытка отогнать многие страхи и внушить себе, что какой-либо чужой человек или злобное животное также слепы в такой темноте, и потому не смогут принести им вреда.