Сказания не лгут

Не до того было, самому–бы не запнуться, не сбиться…

Витегес продолжал расспрашивать Видимера: 

– Что он хочет от нас? 

Напрямую спросить нельзя: чужестранец – словно новорожденный, бессловесен.

Низкий голос Витегеса отдавался в ушах Атанариха, как будто он стоял в храме Солюса, где любое слово, сказанное даже шёпотом, разносится по всему немалому залу.

– Он хочет быть сыном тебе, отец… – отвечал Видимер.

– Не пристало свободному человеку сидеть на пороге, – рих говорил так, будто не ритуал исполнял, а впервые увидел бродягу, ищущего приюта в его доме.

Юноша неловко поднялся. В палате стало совсем тихо, казалось, даже огонь в очагах и плошках горел бесшумно. Или это грохот крови в ушах заглушал всё, кроме голосов риха и Видимера? 

– Приблизься к моему очагу, согрей возле него руки, – приветливо проговорил Витегес.

От очага юношу отделяло десятка два шагов. Только ноги не слушались, будто он напился мёда. Собравшись с духом, Атанарих прошёл их, но присаживаясь на корточки у огня, качнулся, оступившись.

– Что заставило тебя покинуть родительский дом? – спросил Витегес.

– Я… – голос сорвался, Атанарих раздосадовано кашлянул, – я слышал, тебе нужны воины, рих Витегес. 

– Воины мне нужны, – отвечал невозмутимо вождь. – Приблизься, покажи мне своё оружие.

Надлежало подойти к риху, склониться перед ним и протянуть меч.

Фрейсы зашептались, до Атанариха донеслось: 

– Это ж надо, какой гордец. Спина–то прямая!

– Да уж, встать на колени так, будто он рих…

Однако Витегес ничего не сказал. Как полагается, принял меч. Произнёс серьёзно и торжественно:

– Сдаётся мне, ты – воин не из последних. 

– Я не могу этого отрицать, – совсем уже хрипло отозвался Атанарих. – Но коли не веришь словам – докажу.

– Разве достойно мужа лгать, приукрашивая свои умения? – ласково отозвался Витегес. – Я верю тебе.

Дальше должны были прозвучать самые главные в клятве слова, после которых уже нельзя повернуть, не запятнав свою честь. Проклиная не к месту приключившуюся сухость в горле, юноша судорожно сглотнул. И впервые за церемонию голос его прозвучал чисто и звучно: 

– Я буду служить тебе делом, словом и помыслом, великий рих, доколе будет нужда в моем мече.