Сказания не лгут

Личико гладкое, нос курносый, глаза – серые. Сама так и лучится радостью.

 

Сколь не моли отсрочить судьбу, а чему быть – тому не миновать. Два дня о ней не вспоминали, а на третий приехал этот Фритигерн. Засуетились во дворе. Старуха Идисбурга, будущая свекровь, зашла в землянку и произнёсла сухо.

– Приехал жених. Готовься встретить его. Рубаху–то сшила?

– Сшила, матушка, – стараясь изо всех сил быть почтительной, произнёсла Хродехильда. Поклонилась низко. Глянула на старуху, но та словно бы и не с ней разговаривала.

Посмотрела мимо и прочь вышла. Спрашивала уже у кого–то, кто шест с приданым понесёт. Приданое её тут всем по нраву!

Кому дело, что у невесты думы тяжелее камня? Что бьётся сердце в груди перепёлкой пойманной? Что подкашиваются ноги от страха, и в глазах мутится?

Рубаху в узел увязывать – руки слабеют. Из землянки выйти, показаться перед всеми – где силы взять? Но бойся – не бойся, а выйти придётся. И судьбу свою принять, какая сложится. Совладать бы с собой, не расплакаться перед всеми! Вроде бы, до реки дорога недальняя, а пройти её – трудней некуда.

А потом выйти навстречу суженому прямо, будто не слышит за спиной злого шёпота, слов недобрых. 

Шла Хродехильда по тропинке от хейма до берега, ног под собой не чувствуя, себя не помня, ничего вокруг не видя. Все Зубры слились в толпу единую, белую. Издали, от хейма, увидела она Фритигерна. Куннанами суженый стоял у воды и беседовал с одним из молодых Зубров. С Гелимером. Он, Гелимер этот, годами совсем юнец, а ходит по хейму по–хозяйски, всем распоряжается, – это Хродехильда запомнила.

С виду братьев и не отличишь – головы большие, что котлы, плечи широченные, ладони – словно рога лосиные, ноги крепкие, кривоватые. Невольно подумалось: рубаху она, конечно, шила шире обычной на целую полосу, но вот будет ли она впору жениху – при его росте и плечищах?

А когда жених, поприветствовав родичей, к ней поворотился, и вовсе сердце рухнуло. Уж на что Зубры ростом высоки, а этот – выше всех! На что видом суровы и свирепы, а у этого лицо шрамом перекосило! Улыбается – будто медведь скалится! Говорит – зверем рычит! Себя Хродехильда не помнила, как шагнула ему навстречу, и руками дрожащими протянула рубаху.

Ведать не ведала, сказала ли все слова, обычаем положенные, или смешалась? 

Только и видела желтоватые клыки, да ручищи огромные. А он рубаху взял, развернул, рассмеялся зычно: мол, утонуть ему в ней. А потом отдал рубаху Гелимеру и, шагнув вперёд, приподнял её покрывало.