Сказания не лгут

Лейхта спрашивает: 

– Матушка Холла, что ты делаешь?

– Хлеб пеку, – голос Холлы доносится издалека.

– Ну, пеки, только не перепеки, – отвечает лейхта. 

Кричит дитя в котле или кровь звенит в ушах?

Слова застревают в горле. 

Лейхта снова спрашивает:

– Матушка Холла, зачем ты печёшь хлеб?

– Чужая душа забрела в Холлахейм. 

– Откуда же взялась эта душа? 

– Брела в утробу, да забрела ко мне. Мне таких не надобно.

– Матушка Холла, где же та чужая душа? 

– В утробе Аирбе.

– Ей выйти пора.

– Погоди, пока рано.

И снова рычит что–то, потом приказывает: 

– Теперь пора! 

Лейхта срывает крышку. 

Среди размякших смолистых ветвей, в пелене из припечёного теста лежит нечто – не поймёшь, живое ли, мёртвое? 

Холла выхватывает его из утробы котла, склоняется над ним, отлепляет тесто с лица. Миг, который хозяйка Холлахейма молчит, прислушиваясь, кажется вечностью.

Потом Холла переворачивает ребёнка, держа его за ножки, встряхивает и, смачно шлёпнув пару раз выдыхает яростно:

– Ступай прочь отсюда, Геусхейт! Имя твоё – жар живущего, что делать тебе в Холлахейме, доколе этот жар не остыл? Вон твоя дорога!

Холла яростно показала на дверь.

– Ночь на дворе, госпожа Холла. Позволь ему остаться у нас.

– Только лишь на ночь, и пусть не ждёт от меня ни еды, не питья! – гневно говорит Холла. – Пусть ляжет на лавке, а ты раздели с ним ложе.

Лейхта кланяется и покорно несёт ребёнка, облепленного горячим тестом, на указанное место.

Холла приносит коровий рог с натянутым на него соском от козьего вымени. Лейхта даёт его плачущему малышу, и тот тотчас замолкает, начинает сосать. Холла обессилено плюхается на лавку рядом и тяжело дышит. Потом тяжело встаёт и бредёт к кадке, где была заготовлена вода, зачерпывает ковшом и жадно пьёт. Снова зачерпывает, несёт лейхте.

– Надо же, выжил… – голос Холлы тих и высок. Да ведь это не грозная Владычица Мёртвых.

– Он теперь будет здоров? – спрашивает Берта.

– Это лишь Куннанам ведомо, – отзывается Гуннель. – Мне приходилось видеть таких, кого это спасло. 

Гуннель снимает с себя шубу и остаётся совершенно голой. Её сухпарое тело тоже мокро от пота, длинные груди висят до самых бёдер, и Берте на миг снова кажется, что перед ней владычица Холлахейма. 

– Душно, сил нет. 

– Терпи. Ночью ещё замёрзнем тут.