Тетрадь Серафима

Был бы Никодим набожным, так подумал, что могилу святого какого они с Ефимкой потревожили. Так нет же, был он обычным человеком, обычным грабителем могил, только незадачливым. Если бы он раскопал Никодима и Ефимку – тогда ещё можно было бы хорошо про него подумать, а так – нет, только как о неудавшемся дельце.

У дельца было перерезано горло (это если приглядеться) и пробита голова – тут даже приглядываться не надо было, ибо на затылке зияла огромная дыра. Старый казак шумно выдохнул и сплюнул.

– Стало быть, не первые мы тут.

– произнёс он, поднимаясь на ноги, – А может, и этот Исхан кого–то уж сюда приводил. Вишь, как резво пропал, как я вытащил–то этого.

– А доспех–то русский на нём. – проговорил Ефимка, – Уж не из наших ли этот?

– Может, и из наших? Как уж теперь судить? – Никодим огляделся в поисках ружья, которое оставил на пригорке, чтобы сподручнее было копать, а ружья–то и не было, – Слыш, малой, а ты ружьё моё не видел?

– Так ты ж его вот тут сам и оставил. Я то своё в лагере положил… – Ефимка осёкся, понимая, что сейчас у них не было ни ружей ни проводника, – Вот нехристь!

Молодой казак с невиданной даже для него удалью рванул вверх по бархану, за которым был разбит их лагерь.

– Стой! – Никодим попытался остановить его, да куда там.

Когда Ефимка оказался на гребне, раздался выстрел. Казак, словно удивляясь какому–то чуду остановился и, схватившись за сердце, стал заваливаться на бок.

– Убью! – взревел Никодим и с такой же молодецкой прытью рванул к падающему товарищу.

Когда он был уже возле тела, грянул второй выстрел – старый казак, словно испугавшись, вжал голову в плечи и, ссутулившись, стал заваливаться вперёд, на тело своего товарища, с которым они прошагали столько вёрст по болотам Даурии.

Даурец Исхан обождал несколько минут и поднялся на гребень бархана. Он поглаживал подвеску в виде серебряного серповидного топора, висевшую у него на шее, и щурился на заходящее солнце.

***Рокочущий звук огласил покрытые тайгой берега, словно начал просыпаться древний исполин и, ворочаясь, пытался осознать, что пришло его время.

Низкий утробный рокот снова пронёсся над берегами, стая воронов заинтересованно глядела на закованную в ледяной панцирь реку, но пока лишь съёжившись сидела на ветвях ельника. Древний гигант был недоволен той силой, что привела к пробуждению, часть его не хотела покидать затянувшийся сон. Однако другая часть помнила миг бодрствования, его великолепие, его силу. И эта часть рвалась на волю.