Сердце Скал. Зверь

— И что? — недоуменно приподнял левую бровь Рокэ. — У вас нет пистолетов?

— Нет, ваша светлость.

Алва посмотрел на Придда с глубоким сожалением.

— Герцог, из вас никогда не выйдет хорошего военного, — заметил он. — У вас всегда должно быть то, что требуется, за пять минут до приказа!

— Я намерен идти в законники, ваша светлость, — ответил Спрут с тонкой улыбкой. — Но благодарю за совет.

Королевские телохранители, успевшие уже окружить Алву, ждали слова короля.

— Кузен Алва, — произнёс Фердинанд глубоко несчастным тоном, — мы вынуждены покарать вас за неподобающее поведение в нашем присутствии… и перед лицом смерти достойнейшей из эрэа.

Ближайшие две недели вы проведёте во Флотской башне в Багерлее. Ступайте за капитаном Синьоретти.

Король махнул рукой, и Алва, равнодушно пожав плечами, вручил свою шпагу начальнику королевских телохранителей. Его вывели на улицу в окружении сразу восьмерых солдат: похоже, капитан Синьоретти всё-таки побаивался реакции кэналлийцев. Те стояли с надутыми чопорными физиономиями, словно это не Алва оскорбил присутствующих, а присутствующие оскорбили его.

Фердинанд II, скомкано попрощавшись с графом Рокслеем и вассалами Дома Скал, уселся обратно в карету под непрекращающимся нудным дождём. Униженный и опозоренный Колиньяр – его заботливо поддерживали под руки тессорий и главный церемониймейстер – потащился следом за свитой. Кардинал Сильвестр замыкал шествие, машинально ощупывая письмо, которое спрятал сегодня утром под сутаной на груди.

В его голове теснились встревоженные мысли. Рокэ, как было понятно даже младенцу, не собирался выполнять условия их договора, которому сам Сильвестр неукоснительно следовал. Алва разыграл сцену мнимого безумия с явной целью оттянуть, а то и вовсе отменить свой отъезд в Ургот. Сильвестр представил себе, как пишет герцогу Фоме, что Первый маршал не может прибыть к войскам, поскольку неожиданно рехнулся, и поморщился, как от зубной боли.

— Ваше высокопреосвященство! Вы так и не благословили её светлость герцогиню Надорскую.

Сильвестр повернулся, остановленный на самом пороге Зала Чести. Прямо перед ним возвышался епископ Риссанский, держа в одной руке кропило, а в другой – сосуд со святой водой.

— Насколько я знаю, герцогиня исповедовала эсператизм, — сухо бросил Сильвестр, собираясь перешагнуть порог.

— Её светлость была сторонницей церковного союза, достойный брат мой, — с лёгкой укоризной ответил Луи-Поль.