Сердце Скал. Зверь

— Каталлеймена тоже была смертной женщиной, но Ойдма подарила ей вечную жизнь! Если Повелительница Волн смогла передать своё бессмертие другой, то почему вы не способны вернуть Этерне её дары? Это наверняка возможно! Мои предки четыре круга считали, что Сердце Скал мертво, а мне потребовалось только раз прикоснуться к нему, чтобы оно забилось вновь!

— И сколько жертв было у землетрясения в Гальтаре? — небрежно, словно мимоходом спросил Ракан. — Они стоили того, чтобы Повелитель Скал мог удовлетворить своё тщеславие?

Дик резко опустил голову: Ринальди Ракан, как истый Леворукий, ударил по самому больному.

— Зачем вы сделали это, Ричард? — негромко поинтересовался Одинокий, выждав несколько минут. — Зачем вам понадобилась эта демонстрация силы?

— Я… Я… не хотел, — с трудом ответил Ричард, буквально выдавливая из себя по слову. — Я… не знал… что будет.

— Вы не знали, — повторил Ракан. — Тогда зачем же вы прикасались к Сердцу Скал?

Ричард молчал – у него не было ответа.

— Вот почему иногда нужно смотреть в конец, а не в начало, юноша, — устало проговорил Ринальди Ракан.

— А вы-то сами знали, что делаете, когда проклинали кровь Раканов вплоть до четвёртого круга? — с медленно закипающей яростью спросил Ричард, поднимая злой взгляд на собеседника. — Разве в том, что случилось в Гальтаре тогда, нет вашей вины? Разве это не вы выпустили Изначальных тварей из Лабиринта и убили своего собственного брата?

— Если я и сделал всё это, — спокойно ответил Ринальди, — теперь я уже не могу отвечать за случившееся.

— И после этого вы смеете упрекать меня! — выкрикнул Дик, от негодования даже привстав со скамейки. — Вы, у кого не хватает мужества отвечать за самого себя! Я знаю всё, что сделал, я помню все свои грехи – от отравления эра Рокэ до Лабиринта! А вы… вы малодушно постыдились помнить о своих преступлениях? И кто теперь должен отвечать за них? Может быть, я? Эр Рокэ? Вся Кэртиана?.

Левая рука Ракана, до сих пор лениво ласкавшая Рамиро, застыла в воздухе. Дик поспешно сел назад на скамейку и прикусил язык, чтобы не выкрикнуть в запале ещё чего-нибудь обидного.

— Неужто истина снова глаголет устами младенца? — медленно проговорил Одинокий.