Ничейная земля

: Да)

– Sag mir, ist es gut andere zu töten, zu schiessen und bluten, wann es Weinnacht ist? Besonders auf niemandem Land? – продолжил дракон. (Нем.: Скажи мне, разве хорошо убивать, проливать кровь и стрелять в Рождество? Особенно на ничейной земле?)

– N-nien… – ответил солдат. (Нем.: Н-нет...)

– Gut, weil ich gleich denke, – улыбнулся дракон. (Нем.: Хорошо… Я тоже так думаю.) Внезапно послышался голос со стороны русских окопов:

– Бусыгин, чего у вас там? Всё нормально?

– Пока да, – ответил ефрейтор. В этот момент австриец достал из кармана шинели что-то завёрнутое в платок.

Бусыгин напрягся и уже было вновь вскинул винтовку, как вдруг тут же успокоился: австриец развернул кулёк и протянул двум русским солдатам слегка зачерствевшие крендели. Глаза Бусыгина загорелись. Он улыбнулся и восхищённо прошептал: – Вот это да! Ну и кормят же их там.

Солдат взял один крендель и протянул Хранителю Добра.

– Bitte sehr, – улыбнулся он. – Schmecken Sie. (Нем.: Прошу Вас. Угощайтесь.)

– Danke, – усмехнулся дракон (Нем.

: Спасибо). Он бережно принял крендель и разломил его пополам. Одну половинку он оставил себе, другую передал Бусыгину. – Господин ефрейтор, попробуйте.

Бусыгин с недоверием посмотрел на угощение, затем перевёл взгляд на набившего щёки австрийца, который только тепло улыбался и наблюдал за реакцией противника. Он понюхал крендель и посмотрел на Морозова. Тот лишь пожал плечами, откусил кусок кренделя и кивнул. Бусыгин сперва поморщился, но тут же, не устояв перед соблазном, жадно оттяпал кусочек угощения.

Хранитель Добра и австриец засмеялись.

– А ну отставить смех! – возмутился было ефрейтор, но так как его рот был набит, до ушей солдат дошла лишь несвязная белиберда, от чего оба стаи хохотать ещё больше. В этот момент всех собравшихся посетило прекрасное чувство спокойствия. Им казалось, что война была где-то там, далеко-далеко, что она с позором скрывалась в белой мгле снегопада, что они втроём стояли на островке безмятежности и спокойствия: Бусыгин вновь почувствовал себя, будто бы он был в своей деревне, австриец вспомнил ухоженные улочки Вены, а Хранитель Добра просто наслаждался тем, что было для него самой большой радостью в эти страшные дни войны – тишиной.

Но идиллии не суждено было длится вечно. Не успели бойцы отречься от тягостных будней, как вдруг жернова войны закрутились с новой силой. Во время разговора по душам Морозов с ужасом услышал, как ночную тишину разрезал грохот выстрела. По спине пробежали мурашки.