Хлеб печали

В мире, как повелось испокон веков, было беспокойно, но и внутри себя Эрнст-Хайнрих потерял то, что помогало ему держаться на плаву, стержень в душе, и его несло в никуда, в неизведанный океан на краю света, где солнце и луна делали круг, чтобы взойти на следующий день, а вода падала в Божьи пределы, чтобы вернуться дождем в море.

О будущем наставник с ним больше не заговаривал, заметив, что этот разговор подождет, и вместо того попросил составить ему компанию – он и его слуга направлялись в соседний городок Визеншталь, куда их пригласил барон фон Ринген.

- Будет ли мне удобно сопровождать вас? – спросил Эрнст-Хайнрих, слегка разочарованный этими попытками свести их вместе. – Мне не хочется произвести впечатление, что я напрашиваюсь на его гостеприимство.

- Не говори глупостей. Иной раз твоя щепетильность граничит с гордостью, а гордость – смертный грех, ибо она сеет раздор между людьми. И тебе, и барону нужно время, чтобы приглядеться друг к другу… До того, как дойдет до настоящего дела, - наставник испытующе взглянул на него и подал ему потрепанную шляпу.

- Я решил, что тебе удобно будет считаться его телохранителем, чтобы никто не заподозрил, отчего вы всегда вместе, - сказал наставник уже в карете, где слуга не мог их слышать; впрочем, последний был надежным человеком, и за неделю, пока наставник был здесь, он не проронил и пяти слов. – Возможно, случится так, что тебе придется представляться другим именем, и ты должен быть готов быть тем, кем тебя хотят видеть… Но не охотником.

- Жаль, - искренне сознался Эрнст-Хайнрих. – Охотником быть проще.

- Именно поэтому я и не хочу, чтобы ты им был. Я видел не раз, как гасла Божья искра у людей, которые забывали о своем предназначении, и они позволяли своим слабостям взять над ними верх, потому что проще пойти у них на поводу. А потом, через много лет – к твоему счастью, ты еще достаточно юн, чтобы не испытать этого, - они обнаруживали, что находятся в кромешной тьме, и им нечего делать и некуда идти, и все, что оставалось делать – так это гадать, как так могло получиться.

- Да, но… - Эрнст-Хайнрих не знал, как выразить свои сомнения. Он-то знал, чего он хочет и что должен исполнить, а переодевание и смена имен казались ему нелепыми и даже несколько оскорбляющими достоинство – и его самого, и Церкви. «Ты больше не имеешь отношения к Церкви, - одернул он самого себя. – Учителю лучше знать, где ты можешь пригодиться».