Любой ценой

Я нашёл обычный стальной кинжал, стиснул зубы и начал безжалостно углублять раны, вырезая из тела куски обугленной плоти. Только тогда бурно пошло заживление, и это было едва ли не мучительней, чем проведённая операция. Вслушиваясь в размеренный храп человека, я уперся затылком в стену, зажмурил глаза, стиснул кулаки и терпел. Наконец, всё закончилось. Лишь небольшой круглый ожог на плече ныл слабым отголоском прошедшей боли, напоминанием о данной клятве. Вместе с исцелением вновь пришёл голод, но я выпил последнюю жизнь в доме и утолил его.

Следовало одеться, чтобы не смутить наготой случайного свидетеля моих блужданий по ночному городу, буде таковой найдётся, но мирской одежды не нашлось, по крайней мере на виду, и я, брезгливо морщась, облачился в белоснежную рясу, пропитанную человеческим запахом, закутался поверх в чёрную накидку с капюшоном и поспешил покинуть дом.

Чуть погодя сообразил, что стоило поджечь его, чтобы запутать следствие, если оно будет проводиться, но к тому времени уже успел отойти на значительное расстояние и счёл, что вполне сойдёт и так.

Несколько следующих ночей я провёл, организуя собственный быт — это ответственное дело доверить никому не мог. Мою прежнюю квартиру так и не обнаружили, обоих своих птенцов, я обнаружил там, растерянных, испуганных и голодных — без меня они не рискнули выходить. Всё было так, как и раньше. Возле дома я не заметил ни новых запахов, ни каких-либо других признаков наблюдения, но решил подстраховаться и снял квартиру попроще и в другом районе.

Я сентиментален. Не отличался меркантильностью, но к некоторым вещицам питал привязанность, и не хотел их потерять. Птенцов же, этих юных оболтусов, я любил и был рад, что они остались. Тем не менее, для начала я их хорошенько отругал за несамостоятельность, затем вывел на охоту и потребовал, чтобы впредь не дожидались меня, а действовали сами.

Данная клятва беспокоила - чем дальше, тем больше. Жаль, что я не мог её нарушить: старуха мне не понравилась. Возможно, должен был чувствовать благодарность к ней за спасение жизни, но не находил в сердце ничего, кроме неприязни и брезгливости. Да и то сказать, она совершила сделку, а не благодеяние.