Золотая роза для Гвендолин

Прибегать к чтению по губам постоянно опасно, да и невозможно. Однако даже пары фраз в день для рабынь, которые были невидимками для всего остального мира, вполне достаточно, чтобы ощутить незримую поддержку друг друга.

Причина их молчаливости крылась в хорошо вызубренных правилах. Рабыням запрещено долго разговаривать друг с другом. Выходить из комнаты по ночам – тоже. До момента, как проснется глава дома, собственная каморка становилась для невольниц тюрьмой. Если после заката стоящий на страже маг поймает рабыню за пределами комнаты – сурового наказания ей не избежать.

Кроме того, каждый вечер комнаты обыскивали в поисках вещей, способных причинить вред или убить. Женщины элькхе, в отличие от мужчин, магией не обладали, а оружие в Непримиримых Землях считалось устаревшим способом нападения – большинство здешних мужчин применяли магию боли. Потому орудием рабынь могли стать только подручные средства: кухонный нож, секатор, осколки стекла. Именно на наличие этих вещей и проверялись комнаты. А то, что судьба уберегла меня от проверки Видящего, побуждало боевых магов проверять мою комнату еще тщательнее, чем комнаты остальных рабынь.

Понимая все это, я, тем не менее, постоянно нарушала правила. Не те, что касались орудий убийства. Конечно же нет. Если бы в моей каморке нашли что-то подобное, меня, скорее всего, убили бы прямо на месте. Неудобства из-за нехватки рабынь в доме Воргат меркли перед извечным страхом элькхе – смерти от руки восставшей рабыни. Если хоть одна из них заставила бы хозяина усомниться в ее покорности, поплатилась бы за это немедленно.

Слава Матери Истока, подобного еще не случалось – вероятно, из-за полнейшей затравленности рабынь.

Я в совершенстве овладела способностью быть тихой, как мышка. Я и прежде, до нападения на Гларингел, была стройна, а при нынешнем питании поправиться попросту невозможно. Потому научиться передвигаться тихо оказалось совсем несложно.

Ночью тени, что ложились на виллу, становились моими сообщниками. Прячась в складках темноты, я осторожно продвигалась вперед, чтобы проскользнуть в каморку старой рабыни Альтид и вволю там наговориться. Наверное, мне не хватало разговоров с отцом, и, особенно долгих – с мамой. Оттого и тянулась к чужому человеку, как мотылек – к свету.

Альтид рассказывала о своей земле, которую помнила еще девочкой – до того, как стала рабыней.