Пожар несостоявшейся полыни

Старожили с опаской относились к рыжим и кареглазым людям, и в первую очередь из-за его схожести с бунтовщиками, что устроили погром во дворце много лет назад — такие же рыжие и темноглазые. Люди всё ещё помнили события двадцатилетней давности, помнили угольно-чёрного мёртвого сына князя, княжича Михаила, которого вынесли из парадного входа под надрывистый полуплач-полувой княгини Марии. Помнили они и многочисленные костры, в которых сжигали людей, превращённых в уголь. И теремную печь, топившуюся денно и нощно телами бывших чернавок и поваров.

Эту ночь стали называть ночью Огнёвицы, в честь людей, павших горелыми памятниками, а именно огненных чародеев.

Люди хорошо это помнили, а потому боялись его, — такими мыслями Онагост делился с Кристалиной. Но девушка видела, как оно на самом деле, и думала иначе.

Онагост поднял глаза на сестру, пересёкся с ней взглядом.

— Стыдно не стало тебе? — Он ещё раз отжал рубаху, выдавливая изо всех сил последние капли. — Напала на меня почём зря, а мне и защититься нечем.

Кристалина задохнулась от возмущения и раскраснелась, досадливо сжимая кулаки.

— Да я!.. Да!.. А ты мог бы мне и ответить, а не просто в луже валяться, умеешь же! — выпалила девушка.

— Я-то тебе отвечу, но за такое меня мгновенно в поруб закинут, если не повесят, — угрюмо ответил Онагост и накинул почти сухую мятую рубаху на дверь. — Сама же знаешь, что не могу, ещё и подстрекаешь. — Цыкнул. — Нехорошо такой быть.

Он провёл рукой по шраму на шее, стирая капли, затем потянулся к родимому пятну на правом углу челюсти.

Коричневое, оно напоминало искривлённый лист берёзы. Ровно такое же пятно на том же месте у Кристалины. Клеймо на всю жизнь. Тяжёлую и тревожную из-за этого жизнь, но кто давал выбор?

Из раздумий его вырвал голос матери.

— Гостя, иди хоть поешь горячего, замёрз ведь. Не дай Промыслитель, сляжешь ещё, кто мне помогать будет?

Онагост рассеянно оглянулся на плошки с похлёбкой, стоящие на столе полукругом, и только тогда понял, насколько сильно проголодался.

Сжав губы от досады, парень прошёл к лавке.

«Здесь мог бы сидеть кто-то другой, но никак не я». — От внезапной странной мысли Онагост нахмурился и перевёл взгляд на сестру, уже успевшую плюхнуться на лавку.

Кристалина была бела, как снег, и румяна, как вино. Её не брал ни холод, ни лёд, потому она стойко переносила зиму, подолгу купаясь нагишом в снегу и ледяной проруби.