Пожар несостоявшейся полыни

В её жилах текли прохладные бурные реки, на кончиках пальцев играли ледяные искорки, а в глазах плескалось пустое голубое небо. Жёлто-белые волосы она заплетала в лёгкую косу, вплетая обычно голубую или зелёную ленту, а то и вовсе ходила простоволосая. Она была бешеным потоком воды, водопадом, юрким изворотливым ручейком, быстрой рекой. Однако, в отличие от Онагост, эти чары не причиняли ей той болезненности, но её тело всегда ощущало холод, как бы горячо не было снаружи.

Если Кристалина — бурный поток, то Онагост — очаг, то едва горящий, то полыхающий выше деревьев.

Любица отломила кусок хлеба и положила у печи, рядом с чёрной заслонкой. В углу послышалось пыхтение, и, разметав по полу мелкий сор из-за печки, наружу выскочил домовой, с урчанием вцепившись зубами в хлебный ломоть и сверкнув золотыми глазами.

***

— Ети твою мать, — тихо выругалась Любица и швырнула на стол прялку, зубья которой были сплошь увешаны колтунами шерсти. Крикнула: — Кристалина, а ну иди сюда!

Сверху послышался топот, и на лестницу выглянула растрёпанная девушка, подхватив подол льняного серого сарафана, вопросительно вскинула подбородок.

Любица махнула рукой, чтобы та подошла.

Кристалина мигом спустилась, оказавшись рядом с матерью, и нахмурилась.

— Это не я. Я твоё рукоделие не трогаю, ты же знаешь, — предупреждая обвинения сказала девушка и взяла в руки прялку, покрутила, внимательно осматривая, и начала потихоньку распутывать нити.

Жгутики не поддавались и, казалось, только туже завязывались.

Кристалина упорно раскручивала каждый узелок, ища проход. Она потянула за очередной конец, и нитка, натянувшись, с надрывным писком лопнула. Кристалина застыла на мгновение, всё ещё смотря на клубок пряжи, но вдруг жутко и одновременно грустно улыбнулась.

— Топи печь, мам, у нас новые дрова, — она положила прялку на стол, хотя хотелось швырнуть её на пол и раздавить.

Любица вскинула бровь.

— Зачем это? Я и сама могу распутать, если тебе так не хочется…

— Да не в этом дело.

— Кристалина помолчала мгновение, затем досадливо плюнула: — Курвья мамо́шка эта кикимора…

— Думаешь, она? — Любица взяла в руки прялку и грустно огладила пряжу. Вздохнула. — Что же, тогда и впрямь в печь.

Кристалина выхватила прялку, глянула на мать и развела руки, позволив упасть вещи на пол. Прыгнула на донце, чуть не свалившись — изделие оказалась сделано на совесть и доски не сразу поддались.