Пожар несостоявшейся полыни

Такой обычно бывает у стариков, отживших по меньшей мере семь десятков лет и готовых добровольно уйти на покой — таким погасшим он был.

Парень встал, прошёл к столу и развернул котомку, открыв взору Кристалины кучу пузырьков и баночек и кусочки ткани. Затем он протянул ей руку:

— Житеслав. Мог бы назвать себя придворным лекарем, но это слишком высокое звание.

Он поднял бровь и кивнул на протянутую руку. Кристалина нехотя пожала её, и Житеслав продолжил:

— Мне наказали обработать твои раны, — парень бросил красноречивый взгляд на ожог на предплечье.

Ах вот оно что! О ней решили позаботиться? Весьма похвально.

Житеслав без слов взял её руку в свою ладонь, тёплую и грубую, зачерпнул маленькой ложкой облепихового масла, вылил на ожог и осторожно смазал покрытое волдырями место. Затем вытер руку об тряпицу, взял другую банку, понюхал содержимое и только после этого зачерпнул немного мази пальцами.

— Давай, поднимай платье. Я знаю, что у тебя незаживающий рубец на боку.

Кристалина задохнулась от такой наглости.

— Ещё чего. Не буду!

Житеслав посмотрел на неё как на блаженную, изогнул бровь.

— Что не так?

— Ты мужчина.

Он развёл руками: кто, дескать, спорит?

— Слушай, — начал он раздражённо, — мне нет дела до твоих девичьих мыслей. Сказали сделать — я делаю. Плевать я хотел на твои сиськи, мне все люди — что нагретая мертвечина. Достали вы, ей богу. Задирай платье! Или ты хочешь, чтобы я сам его с тебя стянул? — Он шагнул в её сторону.

Кристалина прищурилась.

— Мертвечина... Это не ты случайно с отцом ползаешь по деревням, собирая трупы?

Лицо Житеслава вытянулось, вмиг став изумлённым.

— Ну я.

Недовольный стоит, шельмец. Не нравится, видимо, слава такая.

Кристалина скривилась, сморщила носик.

— Ты хотя бы руки помыл после них? — Она вдруг придумала, как отделаться от Житеслава: — А вообще, утром уже помазали всё. Твоя помощь не требуется.

— Мне сказали лечить всё, и плевать, что там у тебя где помазано. — Кристалина хотела было возразить, но парень невозмутимо продолжил: — И оставлять я тебе ничего не буду.

Вот как. Ну что ж, насильничать над ней вроде никто не собирался, а если он лекарь — хотя едва ли он смыслил в травах больше мамы, — то пускай лечит. Из княжеских запасов не убудет.

Она присела на кровать и осторожно, стараясь не открывать много тела, приподняла подол до груди, обнажив бордовый грубый рубец размером с медяк. С него нехотя отходила кровавая корка, но рана не заживала, а будто бы открывалась вновь.