Пожар несостоявшейся полыни

Житеслав всё принюхивался, говорил, что дымом тянет, но кроме него никто ничего не чувствовал, и всё списали на пропахший от огня подрясник. Житеслав быстро согласился, втянув горьковатый воздух у ткани рукавов. Но у Онагоста ещё в корчме закралось нехорошее предчувствие, теперь только сильнее окрепшее.

Глубже вечером, когда тени от деревьев накрыли почти всю землю, по волчьей тропе они вышли к дому Видогоста.

— Это какое-то проклятие?! — отчаянно прокричал Онагост.

То, что стояло на прежнем месте, сложно было назвать домом: чёрная груда с печной трубой.

Дом сгорел.

Онагост бегло осмотрел остатки жилища.

Поджёг? Грозовой разряд? Боги, сколько же можно…

Онагост был вне себя от ярости и отчаяния. Он так надеялся, что у них есть дом, так мечтал восстановить то хрупкое, родное ощущение семьи. И, что было хуже, дал надежду Кристалине. Ложную надежду. Леший тебя задери, что же это такое?!

Житеслав с видом знатока принялся осматривать обломки стен, хмурясь и поджимая губы.

— А ты уверен, что до твоего ухода было по-другому? — спросил он Онагоста.

— Может, ты настолько забылся, что теперь каждый дом, что назвал своим жилищем, сжигаешь? — и невесело хохотнул.

Онагост переменился в лице, мигом сбросив остатки печали. Он метнулся в сторону травника, но Кристалина быстро смекнула, к чему всё клонится, и схватила Онагоста за руку раньше, чем тот успел бы занести кулак для удара. От Житеслава его отделяла пара шагов

— Я тебе!.. — выругался. — Осмелел, я смотрю? Давно никто рожу не разбивал? Так я сейчас напомню тебе, какова кровь на вкус, падаль… Да отпусти ты меня! — прикрикнул он на Кристалину, но она только крепче вцепилась в него, держа уже под рёбрами.

Ещё немного, и Онагост начнёт задыхаться.

Житеслав шмыгнул за угол, который, к сожалению, не очень хорошо его скрывал, но расстояние значительно увеличилось, значит, травник успеет убежать. Онагост выкрикнул в его сторону ещё парочку крепких ругательств, поминая злым словом и его мать, и отца.

Когда его перестали держать, Онагост с силой пнул стену, и она обрушилась с противным скрежетом, пробирающим до костей.

Онагост шагнул на обломки и замер, вспомнив, что чувствовал, когда стоят посреди чёрной горницы своего дома. Тоска, вина, злость на себя, жалость к родным. Вот только сейчас Онагост не был повинен в пожаре, да и винить ему себя не за что. А может, и слава богам, что он ушёл, иначе задохнулся бы в дыму и сгорел. Никто ведь не скажет, из-за чего эти стены лежали сейчас мёртвой грудой.