Река Смородина

Что высматривал и высмотрел ли, того я не знаю, не ведаю, а врать не буду.

Вольному воля

Пока Волчий Пастырь гриднем был, да и когда десятником стал, к нему особо-то не присматривались. Но вот как до младшего воеводы дорос, да как ночные дела княжеские вершить начал... Вот тогда он многим дорожку перешел. Сперва отравить пробовали, только не вышло ничего. Нюх-то у него не сильно волчьему уступал. Затем изгоев подсылали убить соперника, но он словно их чуял: ни один не вернулся, пропали, будто и не было их.

Недолго Пастырь терпел, одного врага вызвал на поединок при всём честном люде, к другому ночью наведался. На всех страху нагнал. Затаились бояре и воеводы, а всё равно Пастырь им костью в горле стоял.

И вот раз идёт он по торжищу, глядь – выложил купец оружие тёмной стали. То самое, что Младший за Калиновым Мостом ковал. Меч, два метательных топорика и нож засапожный.

И ведь знал же, что это за оружие, да оно словно само в руки легло. И купец немного взял. Только рад был чему-то, будто по-другому ему прибыток пришел.

Ох, враги Волчьего Пастыря обрадовались! Теперь, конечно, зимы этак три ничем его не одолеть, но потом-то сам помрет.

Прошел год, за ним другой, отправились купцы к ромеям. А с ними по делам княжеским Пастырь и три десятка его воинов. Купцам хорошо: к ним теперь никакой тать не сунется. Князю хорошо: уж этот воевода его дела в землях дальних решит так, что любо-дорого. А воеводу кто ж спрашивать будет, хорошо ли ему: сам свой путь выбрал когда-то.

Купцы расторговались: кто с прибылью, кто в убытке, кто при своих остался.

Волчий Пастырь княжьи дела все порешал, а часть этих дел так и вовсе порешил... Долго его еще в Царьграде недобрым словом поминали.

А когда плыли домой, как-то вечером всех сон сморил. Кроме Пастыря.

Он сперва спутников растолкать пробовал. Потом караул нес да все гадал, кто и зачем им травы сонной в еду подсыпал. А главное, как так сделать сумел, что даже сам Пастырь ничего не унюхал.

Под утро уже вдруг почуял спиной чужой взгляд.

С развороту топорик метнул, меч выхватил, смотрит, а там женщина стоит. Красивая – глаз не отвести. Убор на ней белый, без вышивки, на поясе ножик маленький с черным камнем в оголовье. И его топорик меж ними над землей висит – недалеко пролетел.

– Так вот кто к тем, что навьи клинки своими называют, приходит, – говорит Пастырь, а сам меча не опускает. – Сама пожаловала. Уважила. Ну, будь здрава, Морана. Сумеешь – бери меня.

– Угадал, – улыбнулась гостья.