Дело железа

Но упырей оно берет хуже. Я на севере своими глазами видел, как в одного такого штук пятнадцать пуль всадили, а он все шел. Остановили, конечно, кости у них тоже ломаются…

— Мать честная... — Арефьев распахнул глаза. — Так вы видели нечто подобное своими глазами? Отчего же не сказали офицерам?

— А зачем? Возник бы долгий бесплодный разговор, которых я не люблю. И смысла в нем не было бы никакого — я все равно собрался идти на упыря один, ну или с вами — так к чему было затевать словопрения?

— И за что же мне такая честь? Право слово, я здесь не самый храбрый офицер.

— Да, вы не самый храбрый, — согласился ротмистр. — Но вы здесь единственный бесстрашный, а это качество мне более ценно. С практической точки зрения, не с этической, — ротмистр хмыкнул. — Храброму, понимаете ли, требуется время. Доли секунды, но все равно — время, чтобы преодолеть свой страх. У вас — преимущество.

Можно было сказать "вы мне льстите", а можно было не говорить. Потому что лесть — она тоже относилась к храбрости. К личному качеству, способности и готовности давить в себе страх.

Бесстрашен, впрочем, Арефьев не был. Он боялся. Но всегда — потом, после, когда спадало напряжение. На третьем где-то году в море, впрочем, прошло и это. Морская служба ведь такая вещь, что смертельная опасность в ней может уживаться бок о бок с повседневной скукой. Нет, о любой армейской службе можно так сказать, но о морской — в особенности. Недаром же с древних времен молились отдельно за живых, за мертвых и за тех, кто плавает по морям…

— Как вы догадались? Вы же знаете меня от силы недели три.

— Нюх, — усмехнулся Захарьин. — Ну или опыт, как хотите.

— А почему полнолуние — это важно? — спросил Арефьев. — Нет, сочинения Толстого и Стокера я читал. Ну а вы-то сами как думаете?

— Род истерии, — пожал плечами Захарьин. — Не знаю. В полнолуние они особенно оживляются, тут легенды не врут. И еще, вы же понимаете — со дня на день будет штурм, а кровь дает им жизненную силу, помогает залечивать раны.

— Когда выступаем? — спросил Арефьев. Захарьин полез в карман и достал часы на цепочке — неописуемо антикварного вида часы, прямо чуть ли не онегинский брегет

— Часа через полтора, — сказал он. — Поспите, если желаете, вам это будет кстати.

— Если я засну и просплю всего полтора часа — проснусь вареный.

— Тогда что? В картишки по маленькой? — улыбнулся Захарьин.