Шаг в сторону

– У царя был двор, на двору кол, на колу – мертвец, тут и сказочке конец!

– Чего-чего?

– Да так, присказка детская, – и московит перевёл сержанту на чешский.

– Если у вас, московитов, даже детские песенки такие, то немудрено, что вы все ненормальные! Сызмальства головы засраты, Господи прости…

– Уж кто бы говорил, – съязвил Мирослав. – Это не у вас детишкам про Королевну-стрыгу брешут? А то вон Мортенс про девчонку в красном капелюхе рассказывал, что на пару с волчарой бабку съела – такое и взрослому-то слушать страшно!

– И не в капелюхе, а в шапероне!

– Тихо, дети мои, мать вашу, – негромко оборвал отец Йожин, отобравший трубу у сержантов, и разглядывающий пейзаж.

С холма, на котором, среди кустов укрылись трое охотников, село выглядело совсем обычным. Пригоршня домов в низине у речки, небольшая церквушка на пригорке. Не было село ни мёртвым, ни разорённым: следов пожаров не видать, равно как и воронья … Но – что сразу показалось подозрительным – жизни в нём тоже особо не ощущалось.

Казалось, селение затаилось, боясь привлечь вниманье.

По нынешним страшным временам, обычное дело: если люди выжили – наверняка боятся выйти за околицу лишний раз. Но капитан Швальбе, ставший в последние дни особо осторожным - немудрено, учитывая, сколько человек потерял! - приказал остановиться в роще и выслал разведку.

А уж те, затаившись на холме и разглядывая село в подзорную трубу, углядели у дороги неупокойника на колу. И не одного: подобные сомнительные украшения торчали ещё в трёх местах на въездах в село.

– Так я и думал, – выдохнул, наконец, монах. Опустив подзорную трубу, перекрестился дрожащей рукой. Гавел недоумённо посмотрел на него, но как только Йожин вновь подал трубу и указал пальцем – сержант не удержался от возгласа:

– Святый Боже, и вся сатанинская рать!..

На кресте, венчавшем церковь, был распят человек. И не деревянная резная фигура Христа, какой, бывает, украшены распятия. Судя по разорванной чёрной рясе, при жизни то был священник. Голова свисала на грудь, клочья одежды трепыхались на ветру.

На плечах сидело по чёрному ворону: один клюнул мертвеца в щёку, вытеребив клок мяса. Сержанта замутило, и он опустил трубу.

– Что ж это за масякра такая, Йожин? – пробормотал он, припомнив услышанное как-то от Мортенса заковыристое французское слово «massacre». Словечко полюбилось, и с тех пор он иногда вворачивал его вместо забранок, когда творилась настолько жуткая жуть, что привычные ругательства не подходили.